Лекарь Империи 22 (СИ), стр. 17

— А, Пончик, — сказал Грач, не отрываясь от листа. — Заходи, не топчись. И дверь прикрой, дует.

Семёна передернуло от старой клички. Он уже давно не был Пончиком и его так никто не называл. Но Грач много времени проводил в больнице, помогая своему отцу. И, видимо, нахватался от персонала.

— Ты… — Семён задохнулся. Внутри у него всё ещё клокотала обида, и она никак не стыковалась с человеком, который сидел перед ним и преспокойно черкал в листочке. — Ты сейчас сидел рядом с Серебряным. Ты сказал, что мы идём не туда. Я слышал своими ушами!

— Слышал, — согласился Грач. Отложил карандаш. — И отлично отыграл свою роль, Величко, за это спасибо. Если бы ты не вскипел и не послал магистра так натурально, он бы засомневался. А так, поверил. Поверил, что команда раскололась, что молодёжь рвёт и мечет, а я тихонько перешёл к нему. Именно это мне и было нужно.

— Какую роль? — Семён переводил взгляд с Грача на Зиновьеву, на Тарасова, и ничего не понимал. — Какую, к чёрту, роль?

Грач вздохнул, как вздыхает учитель над непонятливым, но любимым учеником, и развернулся к нему всем корпусом.

— Сядь, Семён. И послушай, раз уж ты теперь в деле. Когда Серебряный завёл свою песню про «холодный рассудок» и «не туда», я понял, чего он хочет на самом деле. Ему мало просто надавить на Илью снаружи. Ему нужен свой человек внутри Центра, глаза и уши у нас за спиной. И раз уж он всё равно будет такого вербовать, я решил, пусть лучше завербует того, кто играет за нас. Меня. Подставился сам, добровольно. Изобразил обиженного гения, которого шеф недооценил, благо в эту легенду охотно верят, у меня репутация подходящая.

— Это называется внедрение, — спокойно сказала Зиновьева. — Денис подыграл магистру. Сделал вид, что купился, что обижен на Разумовского и готов перейти на сторону Канцелярии. Теперь Серебряный уверен, что у него внутри нашей команды есть свой человек. Лучший диагностический ум Империи, который будет сливать ему всё про планы Разумовского.

— А на деле, — Тарасов откинулся на стуле и хмыкнул с откровенным удовольствием, — на деле Грач будет сливать ему ровно то, что мы захотим, чтобы магистр знал. И фильтровать обратно всё, что магистр выболтает по неосторожности. Враг, который думает, что держит тебя за горло, расслабляется. А расслабленный враг, это болтливый враг.

Семён стоял и пытался переварить.

— Но… — он мотнул головой. — Зачем так сложно? Серебряный, это чужак, он влез в наш дом, начал нас вербовать. Мы могли бы просто выставить его за дверь! Всем составом! Я бы первый помог!

Тарасов засмеялся.

— Эх, Пончик. Наивный ты человек, и дай бог тебе подольше таким остаться. Выставить за дверь, это спустить пар. Приятно, громко и совершенно бесполезно. Серебряный, магистр Канцелярии, он за дверь выйдет и через час придумает новый заход, уже без предупреждения. А чтобы защитить шефа по-настоящему, надо знать, что эта контора затевает. Заранее. А для этого нужен свой глаз там, у них за пазухой. — Он кивнул на Грача. — Вот этот глаз.

Семён помолчал, переваривая. Логика в этом была. И всё-таки одно не давало ему покоя.

— Ладно, допустим, — сказал он наконец. — Но Серебряный, он менталист. Магистр-менталист, не последний человек в Канцелярии. Вы что, думаете, он нас прямо сейчас не слушает? Не читает? Он же выйдет, сядет в машину и просто вытащит из головы Грача всё, что тот на самом деле думает. Вы так просто его не переиграете, не те весовые категории.

— Не слушает, — сказала Лена.

Она произнесла это спокойно, как говорила всегда, и Семён обернулся. Лена стояла у двери, той, главной, что вела в коридор и держала ладонь у косяка, не касаясь. По её пальцам пробегало то самое мягкое зеленоватое свечение, которое Семён привык видеть у операционного стола.

— Я поставила блок на дверь, как только мы вошли, — сказала она. — Биомагический. Магистр может быть сколько угодно сильным менталистом, но через эту стену он не пройдёт, не подняв шума. А если попробует продавить, у всех в этой комнате разом пойдёт кровь из носа, у него самого в первую очередь. Мы заметим. Так что говорите свободно. Сюда он не заглядывает.

Семён смотрел на неё, на тонкую руку у дверного косяка, на спокойное лицо, и в груди у него поднималось что-то тёплое.

— А ещё, — добавила Зиновьева, и в голосе её прозвучала несвойственная ей нотка гордости, — наш главный козырь стоит вот тут, у двери, и скромно молчит. Сил у девочки, как у атомного ледокола. Канцелярия привыкла, что биокинез, это так, ассистенция у стола, тремор снять да рану придержать. Они её недооценивают. Все недооценивают. И это, господа, лучшее, что у нас есть.

— Это и правда лучший расклад, — кивнул Грач, снова берясь за карандаш. — Я сижу у Серебряного за пазухой, фильтрую то, что идёт от Канцелярии, и сливаю Илье всё важное, очищенное от их дезинформации. Магистр думает, что завербовал нашего лучшего диагноста. А получил канал, по которому к нему потечёт ровно то, что мы захотим ему скормить, — он усмехнулся, и в этой усмешке проступил прежний, колючий Грач. — Я, между прочим, рискую тут больше всех. Если он раскусит игру, по голове меня не погладят. Так что цените.

Семён обвёл их всех взглядом, высокомерного Грача, который только что сознательно полез в самую пасть, циничного Тарасова, прячущего за солдатскими шутками верность, которую не купишь, строгую Зиновьеву, гордящуюся своей командой, тихую Лену, державшую невидимую стену между ними и одним из самых опасных людей Империи. И его обида, бурлившая час назад, вдруг растаяла без следа, а на её месте разлилось другое, что-то теплое, заполнившее всю грудь.

Никто не предал. Никто и не думал предавать. Пока он стоял в коридоре, трясясь от ярости и считая себя единственным верным, эти люди уже выстроили тихую, умную оборону вокруг Ильи, без громких слов и красивых жестов. Они не митинговали. Они работали.

Семён вдруг с обжигающей ясностью понял, как сильно он за это время прикипел к ним ко всем. Эти люди стали ему теми, за кого идут в огонь не раздумывая, потому что знают, что за тебя пойдут так же.

«Стая», — подумал Семён, и слово это показалось ему правильным. Где каждый прикрывает каждого, и где чужак, сунувшийся к вожаку, нарвётся на всех сразу, даже если в моменте кажется, что стая разбежалась.

— Простите, — сказал он хрипло. — Я там, наговорил про вас… ну, в мыслях. Думал, вы его слушаете и молчите. Думал, я один тут… с принципами. А вы всё это время держали оборону, пока я геройствовал у автомата с газировкой.

— А мы молчали и слушали, как ты отдуваешься за всех, — закончил Тарасов и подмигнул. — И, между нами, отдулся ты знатно. «Засуньте в карман», это войдёт в историю Центра. Будем внукам рассказывать. Так что не кисни, Семён. Каждый сегодня сыграл свою партию. Грач, крота, Ленка, стену, ты, праведный гнев молодёжи. Без твоего гнева, кстати, спектакль бы не получился. Магистр должен был поверить, что мы перегрызлись, вот он и поверил, глядя на тебя.

— Садись, Пончик, — сказал Грач уже мягче. — Выдыхай и садись. У нас работы по горло, а шеф вот-вот вернётся от матери. Надо успеть свести всё, что мы вытянули из магистра, в одну сводку. Ты тоже пригодишься, ты на него вблизи смотрел, мог что заметить.

Семён сел. За общий стол, к своей стае.

Кабинет Шаповалова я помнил ещё интерном, те же книжные полки до потолка, тот же массивный стол, та же лампа под зелёным абажуром, дававшая свет, в котором тянет отложить скальпель и просто думать.

За этим столом меня когда-то распекали за самовольство, редко и скупо хвалили, учили ремеслу не по учебнику. Теперь я сидел напротив наставника как равный, и между нами на столе стояла бутылка коньяка, которой он ещё не коснулся.

Анну мы оставили в боксе под капельницей и под надзором ночной смены, она спала ровным медикаментозным сном, монитор держал стабильные цифры, и впервые за трое суток я уходил от её постели без камня на сердце.