Бессмертный (ЛП), стр. 234
На лице владыки проступила едва уловимая улыбка. Мягко кивнув, он ответил на приветствие мисс «Справедливости».
Дождавшись, пока участники Клуба Таро закончат обмениваться любезностями, «Отшельник» Катлея поправила очки, вполоборота развернулась и почтительно поклонилась размытому, сокрытому пеленой серой мглы силуэту во главе длинного бронзового стола:
— Достопочтенный господин Шут, в этот раз мне удалось раздобыть три страницы дневников.
«„Королева Мистики“ наконец-то вновь вышла на связь…» — мысленно хмыкнул Клейн, а вслух с улыбкой обронил:
— Превосходно.
Спустя пару секунд, получив высочайшее дозволение, Катлея материализовала пожелтевшие листы. Пиратка благоговейно наблюдала, как пергаменты послушно «перепрыгнули» прямо в ладонь господина Шута.
Клейн небрежно скользнул по ним взглядом, как вдруг его сердце недоуменно екнуло.
Он подметил, что предоставленные «Королевой Мистики» записи явно относятся к раннему периоду жизни императора Рассела и на первый взгляд совершенно не тянут на кладезь бесценных откровений.
«Если следовать банальной логике, не имея возможности с ходу оценить ценность текста, разумнее всего было бы сделать ставку на поздние дневники. Лишь так можно с максимальной точностью восстановить истинную картину гибели Рассела… Я ни на йоту не сомневаюсь в недюжинном интеллекте „Королевы Мистики“…» — раздираемый этими сомнениями, Клейн принялся скрупулезно вчитываться в первую страницу:
'Двадцать первое сентября. Прибыли в Сент-Милон. Мой первый официальный дипломатический визит в составе делегации можно считать открытым.
Здешняя погодка, признаться, пробирает до костей. На дворе еще даже не октябрь, а того и гляди повалит снег. Немудрено, что главная гордость Фейсака — это всевозможные тяжелые пальто, зимняя экипировка и, разумеется, крепчайшее пойло!
Проклятье, местные жители вымахали до абсурда здоровыми! Сразу видно — истинное государство потомков гигантов. И всё же, не удержусь от ремарки: терпеть не могу, когда на меня смотрят сверху вниз!
Сегодня вечером я непременно наведаюсь в кабак и отыщу себе знойную фейсакскую красотку, чтобы как следует напиться вдвоем!'
Дочитав до этого места, Клейн внезапно заподозрил неладное. Ему пришло в голову, что «Королева Мистики» Бернадетт подсунула именно эти страницы с одной-единственной целью: выведать, не затесался ли где-нибудь на просторах Фейсака её неучтенный братец с варварской кровью в жилах.
Титаническим усилием воли подавив рвущийся наружу ироничный смешок, сыщик перевел взгляд на вторую запись:
'Двадцать второе сентября. Сдается мне, вчера я умудрился наглухо отключиться…
Что, дьявол возьми, стряслось минувшей ночью? И где моя фейсакская прелестница? Подумать только, я умудрился проиграть ей в попойке!
Парни из посольства просветили меня, что здешние девицы сплошь и рядом глушат спиртное почище суровых мужиков…
Впредь придется держать себя в ежовых рукавицах во время походов по злачным местам. Не хватало еще, чтобы меня, мертвецки пьяного, уволокла к себе в постель какая-нибудь необъятная тетка…
А выпивка здесь и впрямь ядреная. Голова раскалывается весь божий день. Хвала небесам, хоть задница не болит. Надо бы лечь пораньше, завтра предстоит экскурсия в Исполинский Дворец Сумерек'.
'Двадцать третье сентября. Исполинский Дворец Сумерек воистину поражает своим монументальным великолепием. Казалось, сами древние мифы обрели плоть в реальности. Вся эта циклопическая архитектура словно специально возводилась под габариты гигантов.
Как заурядному еретику, мне дозволялось лишь кружить по периметру. Кто бы мог подумать, что даже раскинувшаяся у подножия Дворца площадь будет насквозь пропитана густым духом алкоголя!
Народу здесь собралось немало. Кто-то истово преклонял колени, кто-то просто сидел на камнях, а иные и вовсе играли на костяных флейтах. Их мелодии источали непередаваемое чувство вольного, бескрайнего простора.
Я свел знакомство с одним из таких флейтистов. Этот фейсакец вымахал настолько огромным, что казался гигантом даже на фоне своих рослых соплеменников — навскидку в нем было около трех метров роста.
Его звали Онег. Он утверждал, будто принадлежит к одному из тех редких кланов Фейсака, что сохранили в своих жилах самую чистую, первозданную кровь гигантов. Во время игры на флейте весь его облик дышал такой щемящей меланхолией, словно он был совершенно чужим в этих краях, но понятия не имел, куда ему податься. В этот миг он куда больше походил на истинного поэта, нежели вся та интисская шваль, что умеет лишь волочиться за юбками. К слову об этих хлыщах: меня до сих пор корежит от того факта, что эти ублюдки умудряются кичиться подхваченными венерическими букетами! Да они попросту превратили светский рынок в бордель!
Мы с Онегом немного поболтали, и я не удержался, озвучив свои сомнения на его счет. На что он лишь коротко бросил, что просто тоскует по родине.
Загвоздка крылась в том, что он был коренным уроженцем Сент-Милона и за всю свою жизнь ни разу не покидал пределов города.
Онег не стал отвечать с ходу. Он вновь приложился к костяной флейте, поиграв еще пару минут, и лишь затем обронил: он тоскует по истинному истоку гигантской крови — тому самому Двору Короля Гигантов из седых легенд.
Он поведал мне, что и ему самому, и сородичам из его клана то и дело снятся диковинные сны. Они видят пронзающие небеса горные пики, опирающиеся на них исполинские крепостные стены, и дворцы вкупе с высоченными башнями, навеки застывшие в багровых лучах сумерек. Этот пейзаж до боли напоминает Исполинский Дворец Сумерек, вот только превосходит его в своей немыслимой, фантастической грандиозности, источая куда больше эпического величия и подлинного чуда.
Им не нужны были чужие подсказки. Онег и его соплеменники были железобетонно уверены: в этих грезах им является сам Двор Короля Гигантов.
Под занавес нашей беседы Онег неспешно, тяжело поднялся на ноги. Поблагодарив за то, что я выслушал его излияния, он твердо заявил: настала пора покинуть Фейсак и отправиться на поиски Двора Короля Гигантов. Найти свою подлинную, духовную родину.
Он свято верил, что где-то там, на самых крайних, восточных рубежах моря Соня, сокрыт тайный тракт, ведущий в обитель исполинов.
Напоследок он изрек: пусть минули целые тысячелетия, гиганты ни на секунду не забывали о своем доме. И теперь пробил его час ступить на путь пращуров. На этой тропе нет привалов — он либо дойдет до конца, либо сгинет без следа.
Он вновь поднес к губам костяную флейту и под аккомпанемент этого протяжного, пропитанного первобытной печалью мотива медленно растворился вдали.
Родина…'
«Родина…» Дочитав до этих строк, Клейн впервые в жизни почувствовал, как его собственная душа зазвенела в абсолютном, стопроцентном унисоне с переживаниями императора.
И пускай под занавес Рассел вывел лишь одно-единственное короткое слово, так и не излив на бумагу всю глубину своих терзаний, Клейн кристально ясно, до мельчайших нюансов постиг бурю эмоций, бушевавшую в груди земляка в тот миг. Ведь и он сам, и великий император — в точности как тот фейсакец Онег — лелеяли в сердце свой собственный, недосягаемый духовный приют. Свою истинную родину.
Беззвучно, с горькой тоской вздохнув, Клейн перелистнул на вторую страницу дневника:
'Десятое января. Нанес визит на остров Суня.
В народе эти земли величают Островом Древних Эльфов, и они буквально кишмя кишат эльфийскими руинами вкупе с отголосками их былых традиций.
В первый же день я едва не выпал в осадок. Кто бы мог подумать, что эльфы умеют стряпать «кровяную колбасу», обожают уплетать животные потроха да еще и виртуозно жонглируют специями⁈
Да они даже палочки для еды изобрели!
А если приплюсовать сюда их образы с древних фресок… Если вынести за скобки горстку синеволосых уникумов, то львиная доля по строению лиц, цвету волос и разрезу глаз пугающе смахивает на земных азиатов. Уж не мои ли это земляки часом?'