Бессмертный (ЛП), стр. 135
«Никакого „святилища наверху и катакомб внизу“… И храм, и усыпальница зарыты под землю? Пока утверждать наверняка нельзя, придется спуститься и проверить…» — Клейн на чистых инстинктах скосил глаза по сторонам. По левую и правую руку виднелись боковые двери, вот только коридоры за ними давно и безвозвратно обвалились, наглухо отрезав пути.
«Фрески у входа и следы на полу…» — воскресив в памяти недавние слова «Повешенного», юноша сделал пару шагов по диагонали. Высвободив незримого «Мстительного духа» Сеньора, он прибегнул к его ночному зрению, чтобы дотошно изучить уцелевшие на стенах росписи.
Фоном для полотна служила монументальная, уходящая ввысь горная гряда. На самой вершине возвышался исполинский, окутанный многослойным сиянием крест.
Прямо перед крестом вырисовывалась пугающе величественная фигура, окруженная целым сонмом ангелов с двумя, четырьмя и шестью крыльями.
«Это…» — Клейну хватило лишь беглого взгляда, чтобы ощутить до дрожи острое чувство дежавю.
В точности такую же фреску он уже воочию лицезрел в усыпальнице «Богохульника» Амона!
Взяв себя в руки и присмотревшись повнимательнее, Клейн молниеносно вычленил разительные отличия. На этой росписи не было ни двух младенцев, символизирующих Амона и Адама, ни двенадцатикрылых ангелов. Монументальный, омываемый божественным светом силуэт перед крестом благоговейно прижимал к груди обеими руками грубую, первозданно простую каменную плиту.
Сама пластина была запечатлена донельзя размыто, однако от нее исходила дикая, парадоксальная аура: древняя и юная, священная и в то же время еретически-зловещая. В ней крылось воистину чудовищное, немыслимое противоречие.
«Каменная плита…» — зрачки Клейна слегка расширились, а в голове ослепительной вспышкой пронесся знакомый термин:
«Скрижаль Богохульства»!
«Стало быть, перед нами тот самый Древний бог Солнца, Создатель всего сущего, перед которым истово преклоняют колени жители Города Серебра… Как я и предполагал, „Скрижали Богохульства“ намертво связаны с Ним… Одному богу известно, первая ли это скрижаль или уже вторая…» — Клейн в общих чертах смекнул, кому именно принадлежал этот древний храм, и окончательно уверовал в то, что в его недрах действительно зарыто нечто баснословно ценное и критически важное.
Оборвав ментальную связь со зрением Сеньора, он заставил марионетку перевести взгляд на пол.
Каменные плиты мостовой были не только сплошь испещрены трещинами, но и хранили на себе весьма диковинные следы. Эти темно-багровые отметины, размером аккурат с человеческий лоб, то и дело наслаивались друг на друга, сплошной цепочкой уходя в самую глубь зала.
В эту секунду перед мысленным взором Клейна сама собой, кристально ясно вырисовалась жуткая картина:
Вереницы истовых фанатиков ползут по земле, падая ниц. И через каждый пройденный отрезок пути они с первобытным остервенением бьются лбами о каменные плиты, разбивая их в кровь.
Заметив, что Герман Воробей отвел взгляд и прекратил изучать стену, Элджер с легкой осторожностью поинтересовался:
— Древний бог Солнца?
В тот же миг моряк нутром почуял, как со стороны авантюриста тянет пронизывающим, ледяным сквозняком. В душе зародилось глухое подозрение, что во мраке поблизости затаились незримые тени или мстительные духи.
Воскресив в памяти ту чертовщину с гротескным параличом мутировавшего павиана, Элджер смутно нащупал ответ, однако благоразумно прикусил язык, оставив догадки при себе.
Услышав вопрос «Повешенного», Клейн уже было порывался издать тихий смешок и бросить в ответ: «Вы вольны величать Его Создателем всего сущего, всеведающим и всемогущим Богом». Но тут же осекся, осознав, что подобный пафосный, снисходительный тон подобает скорее «Шуту», нежели суровому Герману Воробью. Титаническим усилием воли обуздав этот порыв, юноша лишь скупо, едва заметно кивнул:
— Это бросается в глаза.
Элджер беззвучно, с колоссальным облегчением выдохнул. Теперь предвкушение от той неведомой реликвии, сокрытой в недрах катакомб, разгорелось в нем с новой, обжигающей силой.
Словно сговорившись, напарники одновременно приняли решение и синхронно зашагали вглубь зала.
Подобравшись вплотную, Клейн наконец-то разглядел уходящие во тьму вереницы камен ступеней.
— Подземные уровни? — предельно лаконично бросил он.
Элджер отрицательно покачал головой:
— Ручаться не стану, я туда так и не спускался.
— Килангос рискнул сунуться в эту бездну, но не прошло и десяти минут, как он пулей вылетел обратно, а его аура пугающе ослабла.
Клейн в глубокой задумчивости кивнул и, словно между прочим, обронил:
— Сдается мне, вы с ним были весьма близки.
Брякни подобное кто иной, Элджер бы попросту пропустил слова мимо ушей, виртуозно уклонившись от прямого ответа. Однако в его картине мира «Мир» Герман Воробей являлся истинным избранником господина Шута, а значит, этот вопрос вполне мог скрывать за собой волю самого божества. Игнорировать такое было смерти подобно.
Тщательно взвесив слова пару секунд, моряк отозвался глухим, низким баритоном:
— Мы с ним из одних краев. В свое время вместе тянули лямку прислужников в захудалой церквушке.
— Тамошний пастор славился на редкость скотским, вспыльчивым нравом и обожал срывать злость на служках. Килангос не стерпел, дал деру под покровом ночи и подался в пираты.
«Вот оно как… У господина Повешенного, погляжу, багаж прошлого тоже битком набит скелетами…» — Клейн благоразумно не стал допытываться дальше. Под сводами разрушенного храма, утопающего в звенящем, абсолютном безмолвии, юноша начал неспешно спускаться ступень за ступенью.
И пускай его шаги были почти невесомыми, в этом мертвом покое они отдавались гулким эхом, раскатываясь далеко во мрак.
Вскоре напарники преодолели лестничный пролет, и их взорам предстал еще один арочный дверной проем.
По обе стороны от входа, словно монолитные изваяния, застыли два темных силуэта. Они возвышались в глухой, вечной тишине, напрочь лишенные малейших признаков жизни.
Клейн и Элджер синхронно вросли в пол. Вперив взгляды в эти тени, они с изумлением обнаружили, что перед ними — две каменные статуи.
Обе фигуры изображали мужчин, их поверхность отливала мертвенной серо-белой бледностью. Один был с ног до головы закован в громоздкие, похожие на бочку латы, а второй щеголял в куртке вполне современного кроя. Лица изваяний исказились в гримасах первобытной агонии, а выкатившиеся из орбит глаза, казалось, неотрывно взирали на нечто невообразимо жуткое.
При виде этого зрелища Клейна пробрал леденящий озноб. В памяти молниеносно вспыхнул тот самый недавний кошмар на поверхности:
Ведь их с Элджером тела тоже начала сковывать каменная корка! Какое счастье, что они успели вырваться из капкана и не превратились в точно такие же статуи!
«Неужто это… такие же бедолаги, как и мы?.. Поглоти нас тогда каменная корка, нас бы тоже приволокли в катакомбы этого древнего храма, обрекая столетиями, а то и тысячелетиями торчать у дверного проема в роли вечных стражей? Но разве та сила окаменения не испытывала перед этими руинами леденящий страх?» — Клейна захлестнула волна иррациональной, первобытной жути, а волоски на затылке инстинктивно встали дыбом.
Титаническим усилием воли удержав под контролем мимику, юноша скосил глаза на «Повешенного». Зрачки этого сурового, обветренного моряка тоже заметно расширились, а пальцы, сжимающие короткий клинок, побелели от напряжения.
«Господин Повешенный явно пришел к точно таким же леденящим выводам. Сотрясать воздух лишними разъяснениями ни к чему…» — рассудив так, сыщик кивнул на дверной проем:
— Вполне вероятно, что внутри нас поджидает еще целая россыпь подобных каменных изваяний.
Элджер коротко кивнул и, разрываясь между глухой тревогой и попыткой отшутиться, проронил:
— Искренне уповаю, что среди них не окажутся наши собственные статуи.
«А ведь и впрямь: если бы мы свято верили, что благополучно вырвались из ледяных оков окаменения, а затем наткнулись на собственные изваяния в недрах подземелья — это был бы сюжет для отменного, пробирающего до костей хоррора…» — потратив на эти мысли пару секунд, Клейн обратился к напарнику: