Бессмертный (ЛП), стр. 131
Под мелодичный, хрустальный перезвон колокольчиков хищник мерным шагом направился прямо к диковинному древу. Движения зверя казались абсолютно естественными, однако в остекленевшем, безжизненном взгляде сквозила такая неописуемая, зловещая жуть, что кровь стыла в жилах.
Узрев подобное, Элджер опустил руку, благоразумно отложив попытку скормить дереву грызуна. Превозмогая раскалывающую череп пульсирующую боль, моряк с ледяным хладнокровием наблюдал, как полосатый хищник, ведомый всё нарастающим, лихорадочным и громким перезвоном, вплотную подбирается к стволу.
Зверь тяжело осел на задние лапы. Вскинув правую конечность, он с сухим щелчком выпустил бритвенно-острые когти и с силой полоснул себя прямо по горлу.
Алая кровь хлынула густым, бурлящим потоком, однако тигр, казалось, напрочь лишился способности чувствовать боль. Изуверскими рывками он продолжал вонзать когти в плоть, безжалостно расширяя и углубляя рваную рану. А затем, дюйм за дюймом, принялся сдирать с себя шкуру, обнажая пульсирующее, кровавое месиво освежеванного тела.
Чарующий перезвон мало-помалу сошел на нет. В тот же миг серые отростки словно пробудились от векового сна. Змеями устремившись вниз, ветви одна за другой жадно впились прямо в лишенную спасительного панциря из шкуры, вызывающую тошнотворный ужас плоть тигра.
Загодя изготовившийся к броску Элджер молниеносно выхватил из-за пояса короткий клинок. Распахнув пасть, он исторг из себя хриплую, надрывную песню:
'Разбейся, разбейся, разбейся,
'О серые, хладные скалы, о море!
'Разбейся, разбейся, разбейся,
«У их основанья на мелкие брызги!»
Его рулады звучали первобытно и размашисто, вот только фальшь была поистине чудовищной, напрочь попирающей любые законы человеческого или звериного слуха. Каждая взятая нота сопровождалась оглушительным, скрежещущим металлическим лязгом. Этот вой нес в себе такую разрушительную мощь, от которой к горлу подкатывала тошнота, а череп, казалось, вот-вот расколется от невыносимой мигрени.
Ветви дурманящего колокольчикового дерева судорожно дрогнули. Синхронно, словно по команде, они отпрянули назад, пытаясь сжаться в тугой комок. Вновь зазвучавший мелодичный хрустальный перезвон попытался хоть каплю сгладить и разбавить эту леденящую слух какофонию.
И пускай стоящий подле Элджера Клейн наглухо заткнул уши бумагой и до предела усмирил собственную духовность, вены на его висках всё равно вздулись, пульсируя в бешеном ритме. В душе сыщика внезапно вспыхнула дикая, первобытная жажда собственными руками придушить этого горе-вокалиста и стереть в порошок всё живое в радиусе видимости.
Вдобавок разум разрывало на части, а мышцы и кровеносные сосуды под кожей зажили своей собственной, гротескной жизнью, принявшись мелко и бесконтрольно извиваться.
«Обычным певцам платят деньгами, а рулады господина Повешенного забирают жизни!» — отчаянно иронизируя про себя, Клейн титаническим усилием воли боролся с затапливающим его слепым бешенством.
«Разбейся! Разбейся! Разбейся!»
С каждым выплюнутым Элджером словом, всё больше напоминающим яростный рокот бьющихся о скалы океанских валов, с небес одна за другой начали обрушиваться серебристо-белые молнии. Казалось, сама природа одаривает певца оглушительными, гулкими овациями.
Ослепительные разряды били кучно, безжалостно впечатываясь прямо в ствол дурманящего древа. От этих сокрушительных ударов диковинное растение зашлость в крупной дрожи. Его ветви окоченели, начав хаотично, невпопад мотыляться из стороны в сторону, напрочь лишившись возможности выстроить стройный, гипнотический перезвон.
Не упуская идеального шанса, Элджер отшвырнул дохлую крысу и сделал резкий выпад зажатым в руке клинком.
У-у-ух! Взревел пронзительный шквал, и мириады незримых ветряных лезвий со свистом устремились вперед, ювелирно точно рубанув по самому верхнему, растущему вплотную к стволу отростку.
Хрясь!
Размером с кулак, абсолютно бесцветный, полупрозрачный плод камнем рухнул вниз, но тут же был подхвачен заботливым порывом ветра, который послушно вложил добычу прямо в раскрытую ладонь Элджера. Само же древо, чей ствол был густо испещрен похожими на глаза трещинами, мгновенно окоченело. Уцелевшие ветви безвольно поникли, окончательно испустив дух.
«Как и ожидалось: если загодя разжиться верными разведданными, стереть в порошок обделенную разумом паранормальную флору куда проще, нежели тягаться с фауной того же ранга…» — сноровисто выудив припасенный металлический цилиндр, Элджер бережно упрятал внутрь сорванный плод.
Покончив с этим, он вполоборота развернулся к Герману Воробью и произнес:
— Можем двигаться…
Его фраза оборвалась на полуслове, а слово «дальше» так и застряло поперек горла.
В этот самый миг он воочию узрел, как ледяное, суровое лицо авантюриста слегка перекосило от едва сдерживаемой ярости. Белки вокруг карих зрачков налились густой кровью: казалось, безумец вот-вот сорвется с цепи и без малейших колебаний бросится в кровопролитную атаку прямо на него.
Нервы Элджера мгновенно натянулись как струны. Медленно, с шумом втянув воздух, моряк всё же заставил себя закончить мысль:
— Можем двигаться дальше.
— Идем, — глухо, с хрипотцой отозвался Герман Воробей. Широким шагом обогнув иссохший остов дерева, он первым устремился в самые недра черного леса.
Юноша благоразумно не стал задерживаться ради сбора пропитанной духовностью коры или древесины. Впереди их наверняка поджидала еще уйма паранормального зверья, а поскольку в его арсенале не водилось диковинных бездонных артефактов для хранения, свободное место следовало беречь для по-настоящему баснословной добычи.
К тому же, обвешавшись тяжелым хламом с ног до головы, он рисковал напрочь лишиться своей фирменной, акробатической маневренности «Клоуна».
«Какая досада, что эти деревяшки лишены искры жизни и собственной крови, а значит, упрятать их в недра „Дневника путешествий Гросселя“ попросту немыслимо… Разумеется, можно было бы запрячь марионетку таскать этот мусор внутрь, но затея слишком уж суетливая и лишь вставит палки в колеса нашей грядущей разведке…» — беззвучно сокрушаясь про себя, Клейн шаг за шагом усмирял бушующие эмоции, стряхивая с рассудка остаточные, въедливые отголоски пения «Повешенного».
За обе свои жизни, в двух разных мирах, он еще никогда не слышал столь омерзительного, сводящего с ума вокала!
Продлись эта дьявольская серенада Элджера еще хотя бы пару минут, сыщик не поручился бы, что смог бы удержаться от первобытного порыва отдубасить этого певца до полусмерти.
«Бумажные кляпы в ушах и заглушенная духовность способны лишь слегка сбить градус атаки, но наглухо отсечь этот морок им не по зубам… Держу пари, даже абсолютно глухой бедолага воочию бы насладился этим пением, ведь оно проникает прямиком в разум через духовный резонанс… Скорее всего, именно в этом и кроется главный, самый неотразимый козырь „Океанского Певца“. А если приплюсовать сюда еще и „Удар молнии“, от которого не уклониться после каста и можно лишь сыграть на опережение… Эта пятая Последовательность таит в себе поистине сокрушительную мощь… И всё же, с какой стати рулады господина Повешенного настолько разительно, до абсурда отличаются от чарующего вокала эльфийской певицы Шьятас?» — скрупулезно препарируя пережитый опыт, Клейн невольно задался этой жгучей загадкой.
Тем временем шагающий бок о бок с ним Элджер, освещая путь керосиновой лампой, тоже погрузился в тяжелые думы:
«Если уж даже такой отбитый монстр, как Герман Воробей, оказался не в силах долго сносить мое пение, то как мне, скажите на милость, вживаться в роль „Океанского Певца“?..»
В этой звенящей, повисшей над лесом тишине напарники стремительным шагом продирались сквозь частокол исполинских стволов, чья кора до боли напоминала змеиную чешую, неумолимо приближаясь к тем самым древним руинам.
Благодаря присутствию матерого «Мореплавателя» Клейну не пришлось распылять силы на постоянные гадания с лозой. Юноша мог позволить себе роскошь полностью сфокусироваться на глухой обороне, готовясь в любую долю секунды отразить удар из мрака.