Развод на спор (СИ), стр. 53

Я не спешу.

Хочу, чтобы она прочувствовала каждую секунду, чтобы сгорела в этом, чтобы хотя бы на один, чёртов, миг забыла обиду и злость.

Провожу языком медленно, намеренно, и она выгибается, срываясь на тихий стон.

Это тот самый звук, которого я ждал — звук, что ломает её стены, даже если только сейчас.

— Всё ещё злишься? — шепчу, на миг отрываясь, дыша жарко на её влажное розовое тепло.

Она не отвечает, лишь сильнее тянет меня за волосы, требуя большего.

Я подчиняюсь, раздвигаю складки медленно, глубоко скользя языком, наслаждаясь её содроганием. Тем, как её бёдра сжимают мою голову, словно она боится, что я остановлюсь. Но я не остановлюсь.

Пока она не расплетётся, пока снова не станет моей — пусть даже на одну ночь.

Её пальцы вцепляются в спальный мешок, костяшки белеют, пока я работаю языком — то кругами, то дразня, то ныряя жадно, с голодом, равным буре снаружи.

Она такая влажная, такая отзывчивая, каждый её вдох, каждый рывок тела подстёгивает огонь во мне.

Я скольжу рукой вверх по её животу, нахожу тяжесть груди, большим пальцем касаюсь соска — он твердеет под моим прикосновением.

Она ругается шёпотом, вплетая свой раздражённый голос в неразборчивые звуки, и я улыбаюсь, ощущая, как рушится её защита, так отчаянно цепляясь за остатки контроля.

— Марк… сволочь… — её голос срывается, когда я втягиваю её в себя мягко, потом сильнее, находя ритм, от которого её бёдра сами идут мне навстречу.

Я ввожу в неё палец, потом ещё один, сгибаю их как надо — и она теряется, запрокидывает голову, низкий протяжный стон рвётся из её горла.

Этот звук — влажный, отчаянный — ударяет в меня, и мой собственный голод становится почти мучительным.

Я не останавливаюсь, даже когда её ноги дрожат и дыхание рвётся клочками. Когда она с криком кончает прямо мне в рот.

Я хочу, чтобы она растворилась в этом.

Её руки хватают моё лицо, тянут меня выше. Я нависаю над ней, наши тела скользкие от пота и дождя.

Её глаза — безумные, зрачки расширены, губы приоткрыты, когда она втягивает меня в поцелуй. Он сумбурный, острый, со вкусом водки и жадности. Её ногти царапают мою спину, и я шиплю — но эта боль лишь усиливает голод.

— Ты всё равно ублюдок, — шепчет она, задыхаясь, но ноги уже обвиваются вокруг моих бёдер, притягивая ближе.

Я сбрасываю боксёры. Её ладонь тянется ко мне, обхватывает меня — так смело и уверенно, что в глазах темнеет. Словно не было обид, ревности, глупых колючих слов.

— Даша… — стону, толкаясь в её руку, но этого мало. Мне нужно больше. Мне нужна она вся. Целиком.

Я направляю себя к её входу, замираю лишь на миг, встречаясь с её взглядом. В её глазах — огонь и вызов: сделай так, чтобы это что-то значило.

Я вхожу медленно, чувствуя, как её тело раскрывается навстречу, как сбивается её дыхание, как глубже и глубже она втягивает меня.

Потом быстрее, жёстче — и мы двгаемся вместе, в бешеном ритме, в такт буре.

В палатке пахнет землёй, потом, нами, и каждый толчок — это клятва, мольба, мое сумбурное:

— Прости за все, люблю безумно.

Её ногти впиваются мне в ягодицы, подгоняют ударами пяток. Сильнее. Жестче. Я закапываюсь лицом в её шею, вдыхаю запах её кожи, её волос, всего, что делает её Дашей.

— Я люблю тебя, — снова вырывается, с хрипом, слишком честно.

Она не отвечает, но её тело отвечает за неё — сжимается, бьётся в том же ритме, что и я.

Мир сужается до её криков, ударов тела о тело, жара, который заполняет всё. Я нахожу нужный угол, и она ломается, приходит в оргазме, срываясь на низкий, надрывный стон. Этого хватает, чтобы и меня утянуть за собой — я рычу, изливаясь в ней, и это наслаждение обжигает, почти до боли.

Мы валимся вместе, спутанные, запыхавшиеся.

Дождь всё ещё колотит по палатке, но здесь — только мы.

Потные, выжатые, но на миг — целые.

Она кладёт голову на мою грудь, лениво рисует круги на коже пальцами, и я думаю: чувствует ли она тоже эту хрупкую ниточку надежды среди всего бардака?

— Как же я тебя ненавижу, — хнычет она и отворачивается, зарываясь ногами в спальный мешок.

Я морщусь, как от удара, но все равно притягиваю ее к себе, утыкаясь во влажные волосы, прямо так и засыпая.

Глава 50.

Солнце превращает палатку в душную ловушку.

Стрекот насекомых за её пределами звучит как бесконечный хор, настойчивый и раздражающий.

Просыпаюсь с тяжёлой головой, тело ноет от вчерашнего, а в груди клубится смутное чувство, будто что-то важное ускользает.

Тянусь к Дашке, пальцы ищут тепло её кожи, надеясь поймать тот хрупкий момент, что связал нас ночью.

Может, даже пошалить, пока девчонки ещё спят. Но ладонь натыкается лишь на пустую ткань пола палатки. Даже спального мешка нет.

Первая мысль страшная, что пришли те уроды… .

— Даша?!

В ответ — тишина. Только насекомые не умолкают. И сквозь них слышен женский гомон. Значит всё хорошо.¹

Сажусь, морщусь от жары, которая уже пропитала ткань палатки. Пот липнет к коже, футболка тянет спину.

Вылезаю наружу, щурясь от яркого света. Лагерь пуст: ни костра, ни разбросанных вещей. Только палатка девчонок стоит в стороне, идеально собранная, как будто они тренировались этому всю жизнь.

— Вот чему походы учат, — бормочу с улыбкой, но она быстро гаснет.

Никто не отзывается. Ни смеха, ни привычного подтрунивания. Вообще никакого отклика от Даши. Словно вчера — дождь, её стоны, наши жадные, почти отчаянные прикосновения — было сном. Горячим, слишком живым. Но сном.

— Марк, завтракай и пошли. Вода ушла, нам нужно в город, — голос Даши режет тишину. Ровный, деловой, без намёка на то, что между нами было.

Она стоит спиной ко мне, волосы небрежно стянуты в пучок, несколько прядей выбились и прилипли к шее, влажной от утренней росы.

Склонилась над водой, моет посуду. Движения резкие, почти злые, будто она сражается с тарелками, а не просто смывает жир.

Солнце бьёт в глаза, отражается от поверхности ручья, и её силуэт кажется вырезанным из света, но таким далёким.

Даша даже не смотрит в мою сторону. Словно не она вчера вцеплялась в меня, её ногти не оставляли жгучих следов на моей спине, её дыхание не срывалось в стон под шум дождя. Словно всё это — лишь мой вымысел, мираж, который испарился с первыми лучами.

Завтрак — пара сухих печений, которые хрустят на зубах, и глоток чая, обжигающего язык. Я почти не чувствую вкуса, мысли где-то там, у ручья, у её равнодушной спины.

— Откуда кипяток? Чайник же накрылся, — бросаю я, просто чтобы разорвать тишину, которая давит сильнее солнца.

— Откуда, откуда. У меня был кипятильник. В кастрюле нагрели, — отвечает Тома, а Тася прыскает со смеху. бесит эта шутница Тома. Она всегда тут, всегда рядом, как назойливая тень. Из-за неё я не могу подойти к Даше, не могу поймать её взгляд, сказать хоть слово без чужих ушей. Из-за неё, чёрт возьми. А может я просто раздражен, что не могу поговорить с Дашей. Наедине.

Это Дашино равнодушие бьёт сильнее, чем её «ненавижу», сильнее, чем любая ссора. Ком в горле становится невыносимым, я сглатываю, но он не исчезает.

Допиваю чай, сминаю пустую упаковку от печенья, встаю, чувствуя, как ноги наливаются тяжестью.

— Может, пойдём уже, — говорит Даша, не глядя на меня, и шагает к тропе. Тома и Тася идут следом, болтая о чём-то незначительном, а я не слушаю.

Смотрю только на Дашу — на её прямую спину, на то, как она держится, будто между нами ничего не было. Будто я ей никто.

Солнце палит нещадно, насекомые стрекочут, заполняя воздух своим назойливым хором, а внутри меня — пустота, которую нечем заполнить.

Я ускоряю шаг, догоняю её, хочу коснуться плеча, сказать хоть что-то, но слова вязнут в горле, как мокрый песок.

Вчерашняя ночь — её тепло, её хриплый шёпот, её «ненавижу», смешанное с чем-то большим, чем любовь, — всё кажется далёким, чужим, как сон, который тает с каждым шагом.