Развод на спор (СИ), стр. 43

— Ну как она? — спрашивает он тихо, но так, чтобы услышали и врачи.

— Пока в шоке, не реагирует, — отвечает медсестра. — В психиатрию везем?

— Ни в коем случае, — отрезает он. Голос звучит почти торжественно, будто речь идёт не о судьбе ребёнка, а о политическом лозунге. — Думаю, дома ей будет лучше всего.

Я поднимаю глаза.

— Где дома?

Он поворачивается ко мне, и в улыбке слишком много уверенности:

— Теперь мой дом. Её дом. Дашенька, ты же поможешь ей прийти в себя.

В груди холодком разливается мысль, от которой стыдно: а что, если он сам это подстроил? Если всё это — спектакль? Его стиль. Сперва создать кризис, потом эффектно его решить. Спасти девочку, а заодно запереть меня в золотой клетке, которую он называет своим домом.

— Там и охрана нормальная, и территория большая для прогулок, — продолжает он, обращаясь к врачу. — Как вы считаете, доктор?

— Ну… вообще это было бы идеально, — бормочет тот, слишком быстро соглашаясь. — Ей нужно тепло и доверие к кому-то. Справитесь?

«Справишься?» — эхом отзывается во мне. Да, я могу помочь девочке, но цена? Моя свобода?

— А как же работа, Тём? — спрашиваю резко. — Не ты ли несколько часов назад упрекал, что я пропадаю?

— Я погорячился, сама понимаешь, — его голос мягок, почти ласков. — Волновался за тебя. Но всё уже позади. А отпуск тебе необходим… учитывая обстоятельства.

Отпуск. В его устах это звучит как приговор. Не свобода, а отсрочка перед окончательным заточением.

— Даша… — хрипит Тома и сжимает мою руку. Такая крошечная ладонь, и в ней вся моя ответственность. Я глажу её пальцы, пока машина трясёт на кочках, и только это удерживает меня от того, чтобы сорваться.

Полчаса спустя Артемий снова наклоняется. Слишком близко. Его дыхание касается уха, и от этого меня пробирает дрожь.

— Даш, а как ты добралась? — тихо, будто случайно. — Я не видел твоей машины.

Я смотрю на Тому, на её бледное лицо, и отвечаю тоже тихо:

— Савва подвёз.

Его брови едва заметно дёргаются.

— Но у него нет машины.

— Мы были на мотоцикле, — произношу с лёгкой улыбкой.

Вижу, как меняется его лицо. На миг — маска ненависти, обнажённое презрение, которое обычно тщательно прячет. И почти сразу — снова привычное выражение благостного покровителя. Слишком быстро. Слишком отрепетировано.

Почему я раньше в нем не замечала этой театральности в поведении. Он бы мог сделать прекрасную карьеру в кино или… политике. Что собственно он и делает.

Глава 37.

— Занимай любую комнату. И для Таси тоже выбери. Ей ведь нужно где-то жить? — спокойно, почти с мягкой улыбкой говорит Артемий.

Пока врача с Томой не видно, я плутаю по этим слишком чистым, слишком пустым хоромам. Дом Северова — идеальный до стерильности. Мрамор, стекло, правильные углы. Вся эта архитектура будто бы создана, чтобы впечатлять — но не приютить.

Вхожу в одну из самых простых комнат. Минимум декора, нейтральные оттенки, дизайнерская сдержанность. Но даже она не кажется уютной.

Здесь всё чужое. Всё временное. Всё не моё.

Раньше мне здесь уже было не по себе. В прошлый приезд мы с Марком останавливались здесь, когда решали вопрос с одним подростком. Тогда его рука была в моей, его запах в подушке. И всё это казалось — приемлемым. Даже почти тёплым. С ним любое пространство становилось домом. Даже этот ледяной особняк.

Господи, Марк. Я тебя ненавижу.

Даже не за то, что изменил. Не за Ксению, не за этот фарс с двумя телефонами, не за Тасины слёзы. А за то, что выдрал из меня иллюзию. Иллюзию, что у меня есть место, куда я возвращаюсь — не просто физически, а всей собой. Место, где меня ждут. Где можно быть слабой. Где любят.

А теперь возвращаться некуда.

И оставаться — тоже невыносимо.

— Ладно, — выдыхаю. — Но сначала я за вещами съезжу. Я же не могу всё время в одном и том же ходить.

Артемий лишь качает головой и, не говоря ни слова, вытаскивает банковскую карту. Протягивает её мне так, как будто это ключ от чего-то важного. Или билет в новую жизнь.

Я сначала смотрю на карту. Потом — в его лицо.

— Это что?

— Я же знаю твою зарплату. А в ту квартиру тебе лучше не ходить. Закажи себе всё, что нужно. Волосы приведи в порядок. Отдохни.

— Волосы? — фыркаю, поднимаю руку, трогаю торопливо скрученную гульку. Резинка тянет волосы. В голове — взрывается злость.

Вот оно. Начинается.

— И на что ты рассчитываешь? — голос становится резким, колючим. — Что я теперь с открытым ртом буду слушать каждое твоё слово? Буду носить только то, что тебе нравится?

Я врубаюсь в собственную интонацию. Грубая. Почти истеричная. Но уже поздно.

— Зачем, Артемий?

— Даша, успокойся.

— А я не хочу успокаиваться! — кричу. — Ты заманил меня сюда под благовидным предлогом, а теперь решил красиво приручить. Денежками, номерами, карточками. Прости, но я не твоя кукла. Я не приму подачек.

— Не ори, — бросает он, сжав челюсть.

— Хочу — и ору! Не нравится — выходи и не подходи ко мне! Я не просила! Я не жду ничего!

Он сдержанно поджимает губы, будто что-то сдерживает. Не говорит ни слова. Просто кладёт карту на тумбочку.

Но этого достаточно, чтобы всё внутри меня сжалось.

Я пару секунд смотрю на эту чёртову карту. Она лежит на краю, чёрная, блестящая, как насмешка. И я хватаю её — резко, грубо — и швыряю в его спину.

Он замирает, но тут же продолжает двигаться к двери и тихо за собой ее прикрывает.

Я забираю карту с пола, подхожу к окну, распахиваю его, чувствую прохладный воздух и резкий запах стриженного газона.

И бросаю карту вниз.

Не потому что гордая. А потому что больно. Потому что слишком страшно — снова зависеть. Снова пойти на компромисс. Снова ошибиться.

Как же тяжело.

На душе, в теле, в каждом вдохе. Кажется, даже воздух в этом доме другой — плотный, надушенный, как в дорогом бутике, где тебе всегда неловко.

И стены душат. Гладкие, ровные, бесчувственные. Ни одной зацепки, чтобы прижаться, вдохнуть запах жизни. Всё — чужое.

И это его фраза…

"Волосы приведи в порядок."

Как приговор. Как аккуратный намёк на то, что ты — не в форме. Не дотягиваешь. Не соответствуешь.

Марку всегда было плевать, как я выгляжу.

На волосы, на одежду, на форму.

Ему была нужна я. Со всеми моими косяками, с растрёпанной головой, с орущей дочерью, с усталостью под глазами. Нужна была — просто так. Без фильтров. Без попытки «улучшить».

А теперь… теперь нужна другая.

А я?

Я — больше не нужна никому.

* * *

Всю ночь провожу у постели Томы.

Она вздрагивает во сне, зовёт кого-то, кричит. Пару раз приходится уводить её в душ, переодевать — она вся в поту, в испуге, в каком-то зверином бессилии. Маленький комок ужаса, которому просто негде быть.

Я глажу её по волосам, шепчу что-то, сама не веря в утешения.

Потому что сама боюсь.

Боюсь, что тоже не знаю, где мне быть. Где моё место.

Дом, который был — сломался. А этот дом — как выставочный. В нём нельзя жить. В нём можно только соблюдать правила.

Утром решаю: надо съездить. Взять вещи. Вернуться. Понять.

Но стоит мне открыть глаза — у двери стоят чемоданы. Мои.

Всё аккуратно сложено. Даже злополучная голубая ночнушка, которую я прятала на самую глубину комода.

Всё. До последней резинки.

Меня словно разобрали на части.

Бельё аккуратно переложено. Платья на вешалках. Туфли протёрты. Даже сумка, которую я думала, уже выкинула — и та лежит сверху, как знак: тебя собрали. Укомплектовали. Подготовили к новой жизни.

Бесит.

Бесит, что кто-то без спроса открыл мой шкаф. Заглянул под нижнюю полку. Трогал мои вещи. Видел, что я носила «для себя».

Бесит, что кто-то решил за меня.