Развод на спор (СИ), стр. 39

А сама я… пустая. Ничего внутри. Только дрожь в пальцах и чёрная дыра под рёбрами.

И мысль, которая глухо повторяется, как удары сердца: надо двигаться дальше. Но как? Куда? И с кем?

Двигаться. Слово колышет меня изнутри, будто лёгкий толчок. Заставляет открыть глаза, пошевелиться. Сколько я так ещё буду лежать? Вокруг столько дел, столько детей, подростков, которым сейчас наверняка куда хуже, чем мне. Да, мне больно, да, сердце будто разрезали ножом, но разве эта боль сравнится с той, когда родная мать бьёт ребёнка, или когда отчим унижает, отбирая детство?

Я отрываю лицо от подушки. Веки тяжёлые, мокрые. Смотрю на Тасю. Она всё так же стоит рядом, мотает головой, как заведённая, и повторяет одно и то же:

— Нет. Нет, нет, нет. Вы помиритесь. Вы же любите друг друга!

Я тяну к ней руку, но она отдёргивается, будто боится услышать то, что уже знает.

— Иногда и любви мало, — тихо отвечаю. — Малыш, для тебя ничего не изменится. Ты сама говорила, что уже взрослая, что можешь решать сама. Мы оба будем тебя любить, просто… по-другому.

— По-другому? — она почти кричит, глаза блестят от слёз. — Ты сама меня учила искать компромиссы. Получается, туфту гнала? Обманывала? Или компромиссы — это для других, а не для вас с отцом? Поехали к нему! Поговорите! Обсудите!

Я сжимаю губы, в груди холодеет.

— Я встречусь с ним на суде, детка. Там, где мы будем делить имущество. И не раньше.

Тася смотрит на меня так, будто я чужая. Словно я сказала что-то невозможное.

— Ну конечно! — её голос ломается. — Ты же у нас стальная леди. Не совершаешь ошибок. Всё решаешь правильно. Что он сделал, мам? Носки раскидал? Посуду не помыл? Опять поговорил с тобой не так? Что?! Мам!

Каждое её слово — как плеть. Я сжимаю подушку, чтобы не сорваться.

— Закрыли тему, Тась, — мой голос звучит жёстко, но руки дрожат. — Уже всё решено.

Она замолкает, но в этой тишине слышно больше, чем в любом крике: её дыхание рваное, сердце бьётся, и мои собственные слова отдаются гулом в груди, как приговор.

— Если взрослая жизнь — это вот так, одним словом, рушить двадцать лет брака, то нихрена я не хочу быть взрослой! — кричит Тася, и голос её звенит от боли.

— Он переспал с ней, — выдыхаю я, уже не выдержав её давления. — Он сделал это.

Слова падают в тишину, как камни в воду.

Тася замолкает. Губы её дрожат, она качает головой, будто пытается стряхнуть с себя услышанное.

— Нет… нет. Папа не мог. Папа не такой.

— Ты сама говорила, — напоминаю тихо.

— Да чушь я говорила! — вскакивает она. — Он же говорил, что нет у них ничего! И я ему верю!

— Он сам признался, Тась. И Северов там был. — Голос мой срывается. — Дочь, я не смогу с ним больше… Не после такого.

Она соскальзывает по стене на пол. Колени прижимает к груди, лицо прячет в ладонях и начинает рыдать в голос. Так, как я сама не позволяю себе. Словно вытаскивает наружу мои собственные страдания, стыд, злость, унижение.

— Козлы… — сквозь слёзы шипит она. — Они все уроды и козлы!

Я опускаюсь рядом, глажу её по волосам, но она отталкивает руку.

— Не все, — пытаюсь возразить. — Наверняка есть и хорошие.

— Хорошие? — она вскидывает на меня красные, опухшие глаза. — Которые через двадцать лет поведутся на тощую жердь? Ненавижу его! А ты… ты ведь меня предупреждала! — она ударяет себя кулаком в грудь. — Ты обязана была это предотвратить! Найти её, за волосы оттаскать, киллера нанять, в конце концов!

— Если папа больше меня не любит, то новая Ксюша — это лишь вопрос времени, — глухо говорю я. — А ты прости его. Он меня разлюбил… но тебя никогда.

— Да пошли вы! — она рычит сквозь слёзы, поднимается резко, волосы падают на лицо. — Нет любви, да? Врал он.

— Кто врал, Тась? — почти кричу ей вслед. — Тася!

Но она уже не слушает. Хлопает дверью так, что звенят стёкла, выбегает во двор. Я бросаюсь к окну и вижу, как она садится в машину, захлопывает дверь. Двигатель взрывается ревом, и через секунду колёса взвизгивают по асфальту.

Глава 33.

Она уезжает. Быстро, без оглядки. Так, что мне становится страшно: за неё, за то, куда заведёт её эта боль.

А я остаюсь стоять в пустой комнате. И тишина давит сильнее любого крика.

Я сбегаю вниз, в прихожей ещё пахнет холодным утренним воздухом, с улицы тянет сыростью. Беру домашний телефон — старый, с тяжёлой трубкой, со сбившимися кнопками, но память всё ещё помнит нужный номер. Набираю клуб.

На третьем гудке отвечает Савва.

— Алло?

— Саввелий?

— Да, Дарья Александровна, — голос у него бодрый, будто и не ночь, будто он и не удивлён, что я звоню.

— Слушай… я у матери, у Ларисы. От меня только что уехала Тася, она на взводе, я волнуюсь, чтобы… — слова путаются, дыхание сбивается, сердце стучит так громко, что я сама его слышу.

— Кинете на неё точку доступа? — спокойно спрашивает он.

— У меня телефон сломался, — выдыхаю, чувствуя, как в груди растёт паника. — Боже… что же делать?

— Не переживайте, я сейчас Тагира попрошу. У него точно должна быть.

«Точно должна быть». Эти слова звучат как спасательный круг, и я только сильнее чувствую, как дрожат пальцы, сжимающие трубку.

Минут тридцать я сижу рядом с телефоном, уткнувшись в подлокотник кресла. Время тянется вязко, воздух в доме стоит тяжёлый. Я слышу каждое тиканье старых часов в коридоре, каждый шорох в трубке, будто сама жизнь замерла в ожидании.

Наконец телефон звонит снова. Я подскакиваю, хватаю трубку так резко, что чуть не роняю.

— Дарья Александровна, — голос Саввы. — С Тасей всё нормально. Я позвонил Тагиру, он её на трассе тормознул.

Я вдыхаю так резко, что в глазах темнеет.

— Они там не убьют друг друга? — спрашиваю глухо.

— Точно нет, — уверяет он.

— Спасибо за помощь, Савв. Спасибо.

Пауза. Я уже хочу повесить трубку, но он вдруг спрашивает:

— А что с вашим телефоном? Тренер нашу переписку увидел?

Я застываю. Сначала не понимаю, о чём он. А потом горячая волна вспыхивает внутри, по щекам ударяет жар. Я ведь совсем забыла. О той переписке. О Савве. О том, что он видел мою грудь.

— Не видел, — отвечаю быстро, почти огрызаясь.

— Жаль, — спокойно, почти лениво говорит он.

— Ты с ума сошёл? Что ты несёшь?

— Просто… тогда у меня был бы повод за вас побороться.

Я замираю, губы открываются, но слова не идут.

— Савва… — выдыхаю, но голос ломается. Я теряю дар речи и тут же резко опускаю трубку.

Дом снова тонет в тишине. Я сижу с колотящимся сердцем, уставившись на телефон, и думаю: дурак малолетний. Страшно даже представить, какая у нас разница в возрасте.

Остаток дня я слоняюсь по пустому дому родителей. Тишина здесь особенная — не уютная, а звенящая, давящая. Словно стены помнят шаги, голоса, а сейчас осиротели и только эхом отдают мои движения.

Вспоминаю детство. Эти же стены, те же занавески, запахи кухни. И одиночество, которое я тогда воспринимала как должное. Подруги где-то гуляли, а я часами сидела в комнате, листала книги или смотрела в окно. Тогда я думала: вырасту — и всё будет по-другому. А теперь выходит, что время вернулось вспять. Только в искажённой форме.

Принимаю душ. Вода шумит, стекает по телу, смывает остатки сна, грязь сегодняшнего дня, липкие слова Северова, его настойчивые взгляды и прикосновения. Пена уносит всё в слив, а вместе с ней уходит и чувство унижения — но ненадолго. Я думаю: если бы я и решила мстить Марку, то тоже выбрала бы кого-то молодого и красивого. Кого-то вроде Саввы. От этой мысли внутри становится жарко и мерзко одновременно.

Надежда Михайловна подаёт лёгкий ужин. Суп, салат, её фирменные пирожки — всё пахнет детством. Она говорит о своих внуках, о том, что те взяли ипотеку, смеётся над их «смелостью». Я киваю, но слушаю в пол-уха, взгляд то и дело уходит в окно. Сумерки. Тишина.