Исход, стр. 7

Сэм, кряхтя, поднялся и, шаркая старыми разношенными кроксами, удалился куда-то вглубь дома. Он долго не появлялся. Слышно было, как звякают ключи, и, кажется, гремит металлическая дверь, затем – опять возня и шуршание. Я начала терять терпение. Ждут сборы, нельзя медлить, иначе можно не успеть… Засиженные мухами старинные кухонные часы неумолимо отсчитывали уходящие минуты. Здесь, в этой потемневшей от времени кухне, за семнадцать лет почти ничего не изменилось – разве что добавилась новая бытовая техника.

Сэм появился в дверном проеме, держа в руках две тяжелые брезентовые сумки.

– Слушай меня внимательно, – сказал он командным тоном, ставя на пол сумки. – Здесь два карабина с патронами.

Я открыла было рот, чтобы возразить.

– Comon, abadesa, не перебивай меня! Два карабина с патронами, патронов мало, но сколько есть. Здесь кэш, – Сэм потряс пухлым бумажным пакетом. – Да, тот самый добрый и старый кэш. На севере почти нет этих дурацких электронных денег, на севере любят то, что можно пощупать. И две бутылки односолодового виски, его очень ценит всякий сброд и не только. Не возражай! – разгибая спину и в упор глядя на меня, добавил Сэм. – Вам это все нужно, зуб даю. Спрячь где-нибудь в машине поглубже, пока будете проходить посты и границы.

Считалось, что в белых зонах организация предоставляет всем свободным гражданам «свободную» жизнь и гарантирует «закон и порядок».

До серых земель еще не дошли руки «всесильного» МОСГ: планета Земля оказалась слишком большой, а люди – слишком разношерстными. Когда одни покорно готовы были подписать все, что предлагалось, другие всеми силами старались избежать этого.

В серых зонах царила послевоенная неразбериха, комитеты самоуправления, свои местечковые законы и порядки. В серые земли продолжал стекаться самый разный люд, как когда-то всякий сброд бежал на свободные земли Дикого Запада [12].

МОСГ собирался выловить всех смутьянов, отправив в красные зоны, заставить трудиться на мусоропереработках на благо всего человечества. Бомжей, нищих, обитателей трущоб и даже инвалидов войны удалось собрать, как колорадских жуков с грядки, и отправить на принудительные работы. Но выловить тех, кто не относится к типу человека воспитуемого, подавленного и незащищенного, оказалось более сложной задачей.

– Ну, прощай, abadesa. Давай обнимемся. В последний раз в этой жизни видимся. Увидим там дальше, какой путь нам Господь уготовил. Я сам долго не протяну: эскулапы сказали, что у меня рак… Да, чуть не забыл, старый дурак! – Сэм хлопнул себя по лбу. – Ты Бима забираешь?

Два года назад Сэм внезапно прикатил в монастырь на своем древнем пикапе. Торжественно вызвал меня.

– Смотри, что у меня есть, – заговорщически, по-детски подмигнул он, когда я вышла к нему. И приподнял шевелящееся рваное одеяло. – Э! Как тебе?

Из-под драной накидки на меня смотрели два черных любопытных глаза. Розоватый нос что-то с интересом вынюхивал, крутой лоб в мелких кудряшках желтовато-бежевой шерсти смешно морщился.

Я всплеснула руками. Восторг, трепет, удивление, буря эмоций хлынули в мою душу.

– Бим! – воскликнула я, и в ту же минуту крепкий упитанный щенок оказался на моих руках. – Бим, – шептала я, гладя малыша по выпуклой голове, ощущая его приятную тяжесть.

– Как я тебе? Угадал с выбором? Забирай, он твой! Питомник забраковал его: на передних лапах по шесть пальцев, мутант. Хотели отправить на усыпление, я спас его. – Сэм, казалось, вел монолог сам с собой, потому что я, не слушая его, с детским восторгом прижимала к себе щенка. Казалось, что унеслась мыслями в свою далекую счастливую жизнь…

«Наши апартаменты в Сан-Франциско, мой день рождения. Отмечали сорок два года. Пришла Мэри с женихом и большой голубой коробкой, обвязанной атласными лентами. Внутри коробки – что-то тяжелое, живое. Возимся с лентами, смеемся. Там щенок цвета песка! Сопит. Кряхтит. Носим его на руках. Отпускаем на пол. Он тут же делает лужу. Вытираем, смеемся, идем на террасу пить ледяное шампанское. Я обнимаю за плечи Мэри, она – меня. Приходит Миша, открывает еще одну бутылку шампанского. Мы уже немного пьяны. Смотрим на океан, на закат. Кристально чистое, словно звенящий хрусталь, беззаботное счастье».

Из водоворота прошлого меня вытянул скрипучий голос Гонсалеса. Я вздрогнула, искрящаяся ваза воспоминаний разлетелась вдребезги. Вернулась темно-серая, как печатная газета, реальность.

– Так я не понял, ты Бима забираешь или с остальными собаками оставляешь?

– Я не уверена, Сэм. Я боюсь, что это путешествие не для собаки, он не доедет. Ты лучше сможешь позаботиться о нем, он тебя хорошо знает, ты же ему как второй хозяин.

– Как скажешь. Он будет в безопасности у нас, обещаю.

Мы вышли на улицу. Сэм помог загрузить сумки в джип.

– Благослови тебя Бог, Самуэль, и лечись, пожалуйста, рак теперь хорошо лечится, – я быстро запрыгнула в машину и завела двигатель.

Самуэль молча смотрел вслед удаляющейся машине. Он всю жизнь был добрым католиком, исправно ходил в свою церковь, но и монастырю помогал по-соседски. А несколько лет назад, когда все в мире стало разрушаться, начался весь этот разброд и шатания, Сэм принялся сначала робко захаживать на службы в монастырь, словно Никодим, приходил в храм тайно, стоял на службе незаметно и так же незаметно уходил. Но всякий раз, приходя в монастырь, он ощущал словно небо на земле, не в силах объяснить тайну происходящего с ним, все сильнее и сильнее склоняясь к Восточной Церкви. Нигде и никогда он не слышал такого зова небес и ангельского пения, как в этих уединенных, сокрытых от внешнего мира стенах. Сердце его больше не лежало к сухой формальной схоластике католичества. Он говорил об этом так: если тебя однажды напоили живой водой, ты не пойдешь больше пить мертвую. Я так чувствую, добавлял он, чтобы избежать споров о разногласиях католиков и православных, в которых был не силен. И супругу свою он похоронил на монастырском кладбище, прося сестер вечно молиться об упокоении души его Ребекки. Сыновья догадывались о переходе отца в восточную веру, но молчали. А он не навязывался с объяснениями.

Он всегда помогал монастырю, особенно по хозяйству. Привозил с ярмарок элитных цыплят кур-несушек и цесарок, давал нужные советы по виноградникам, помогал устанавливать капельное орошение в апельсиновых и гранатовых садах. Хозяйственные дела были коньком их семьи, которая не первое столетие обрабатывала эти тяжелые и строптивые пустынные земли.

Через десять минут я вернулась в монастырь, где полным ходом кипела работа.

Глава шестая

Уже стояли в ряд четыре трейлера. Активнее всех работал Майкл. Он носился от одной машины к другой, давал распоряжения, грузил тяжести. Даже маленький Даниил не отставал и грузил легкие коробки то со свечами, то с салфетками. Сестры были похожи на взволнованных кудахтающих тетерок, но работали слаженно. Отца Роберта, как всегда, нигде не было видно. Скорее всего, он отсиживался у себя в хижине. Никто до конца не понимал его причуд и не знал, юродивый он или все же сумасшедший. Впрочем, в помощники священника никто не ждал – только мешать будет всем своими советами.

– Матушка, докладываю, – бодро отрапортовал Майкл, как будто все они собирались не в изгнание, а в занимательное скаутское путешествие, – мы тут уже почти половину работы выполнили. Две сестры уехали на моем траке в супермаркет докупить недостающих продуктов.

– Рецепты не забыли на антибиотики?

– Рецепты? Не знаю, надо у Сарры спросить, она их отправляла.

– Спрошу.

Услышав обрывок разговора, подбежала и сестра Сарра.

– Да, возьмут бинты, перевязочные материалы и антисептики, и рецепты на антибиотики у них с собой, не волнуйтесь, мать игуменья. Аптечки я тоже уже все собрала, распределила, – загибая узловатые пальцы, быстро перечисляла монахиня.

Старая сестра Сарра в прошлом была доктором, поэтому в монастыре, помимо других, исполняла и медицинские послушания.