Исход, стр. 21

Склоны и низины всех оттенков кадмия сменились на холмы, словно припорошенные тонким слоем порошка дижонской горчицы. Холмы, похожие на халву, которую Гулливер поддевает вилочкой и отправляет в рот. Небольшие возвышения над горчичными полями – как обгорелые в пожарище пни. Черные коровы на пастбищах рассыпаны как кунжутные семечки. Холодный дождь, разбухшие реки цвета красного кирпича. Метель. Пустыня белеет в бешеном снежном танце. Вновь марсианские красные горы, вымытое холодное солнце, вышедшее из-за реликтовых скал, словно из логова Мордора. Идиллически мирно пасущиеся кони на фоне исполинских престолов и розовых лучей. Воздух, наполненный ароматом полыни, льется в открытые форточки машин. Традиционные восьмиугольные индейские дома, снежные вершины Пастора Пик и похожие на слоеное пирожковое тесто ровные плато. Прямая, как из голливудских фильмов, стрела дороги – завершающая точка.

Следующую ночевку наметили заранее на реке Сан-Хуан рядом с 191 трассой. Карты показывали большой кемпграунд под названием Сэнд-Айленд (Sand Island) [49], суливший долгожданный отдых. Уже на закате уставший караван прибыл на ночевку и расположился на берегу непроглядно мутной и стремительной реки Сан-Хуан, несущей свои илистые воды на запад.

Автобус, три RV и три машины легко поместились на старых, редко посещаемых туристами кемпсайтах. Кое-где сохранились деревянные облезлые дощечки с нумерацией участков. Такими же старыми выглядели растрескавшиеся скамьи и столы, размытые дождями и выложенные булыжником места для кострищ. С северной стороны кемпсайт закрывала почти отвесная скала вида обожженной глины. Густо разросшийся цвета цементной пыли кустарник и мелкий лес в песчаной пойме реки отгораживал путников от посторонних глаз, делая их почти незаметными с трассы и с моста.

Припарковались, заглушили двигатели, вышли в вечернюю томную теплоту, разминая затекшие ноги. За день перехода все сильно устали, ведь выехали рано, без завтрака, пройдя дневной путь почти без остановок. Хотелось горячей еды, сладкого крепкого чая и надежды. В такие моменты человеку, утомленному грузом скорбей, всегда хочется поймать ту самую ниточку надежды на светлое будущее, которое неминуемо придет утешением в его страданиях. Сбросить груз, как сбрасывают тяжелый надоевший рюкзак, забыть обо всем, оставив себе лишь звуки биения жизни: треск дров в костре, шелест ветра в ивах. Расправить, расшевелить затекшие плечи и шею и устремить взгляд в краснеющее на закате небо. А потом вознести Богу молитву от всего изболевшегося сердца и увидеть, как та поднимается золотым песком, несомым ветром в синие звездные небеса, так же, как летят высоко в небо яркие искры ночного костра. «Да исправится молитва моя, яко кадило пред Тобою» [50].

Майкл быстро взял инициативу в свои руки – и уже через пятнадцать минут у реки жарко горел костер, на который водрузили большой котел. Сестры принялись резать овощи. Намечалось волшебное действо – приготовление настоящего борща от «дяди Миши», который бодро взял бразды правления огненной кухней в свои руки. Послужили краткую пасхальную вечернюю службу и разбрелись кто куда ждать борщ и отдыхать. Устоявшееся веселое трио – Ангелина, Бим и Даниил – резвились возле реки, запуская Бима ловить в стремительном течении резиновый мячик. Довольный пес проворно выполнял команды, бросаясь брюхом в стремнину, азартно греб лапами, выбирался на берег и густо стряхивал миллионы водяных брызг. Ангелина и Даниил кричали и визжали в восторге, снова и снова закидывая покусанный мячик в реку.

Майкл, подвязавший себя темным монашеским передником, колдовал над таинственным варевом, радуясь выпавшей возможности показать собственную незаменимость для всей команды. Начинало темнеть, и насельницы, разбежавшиеся было в разные стороны, собирались к огню в предвкушении свежего борща с дымком.

– Вы такого еще не ели, – приговаривал Майкл, помешивая большой деревянной ложкой весело бурлящую оранжево-бордовую ароматную массу. – Даже отец Роберт идет на запах, – рассмеялся он, заметив ковыляющего к костру священника.

– Если уж и отец Роберт вышел, то нас точно ждет незабываемый ужин, – пошутила сестра Иванка.

Борщ действительно оказался великолепен. Первые полчаса все ели молча, наслаждаясь приятной густой теплотой, мягко вытесняющей голод.

Отец Роберт громко причмокивал после каждой ложки.

– Это что-то из русской кухни? Великолепно, ничего подобного я еще не пробовал. Брависсимо нашему шефу! Брависсимо!

– Из русской, из украинской, что-то вроде того, – принял похвалу Майкл, расплываясь в довольной улыбке Чеширского кота, подчеркивавшей загадочность и непредсказуемость. Как кэрролловский персонаж в жажде быть нужным и незаменимым в обмен на получение своей порции радости и удовольствия от признания. Сейчас его все хвалили, он сорвал наконец шквал аплодисментов, чего Майклу не удавалось на всех его неудачных стендапах.

Первым выразившим желание отправиться отдыхать был отец Роберт, который попросил «завернуть» ему с собой еще одну порцию борща.

– Отец Роберт, дорогой, – крикнула я ему вслед, – очень прошу вас воспользоваться подушкой и одеялом! Пообещайте мне, чтобы я не приходила и не беспокоила вас.

– Да, моя дорогая abbess, только ради вас воспользуюсь не только подушкой, но и кроватью, – отозвался старый священник. – Сегодня был божественный суп, вы все сделали мой день, и я со спокойной душой отойду отдыхать, – отец Роберт послал всем на прощание воздушные поцелуи и растворился в темноте.

Вслед за ним ушли и несколько сестер, у костра остались лишь самые стойкие. Уже совсем стемнело, и лишь теплый свет огня вырывал из темноты усталые лица сестер, играя на них всполохами. Тишину ночи нарушал шум никогда не спящей бурной реки да крики ночных птиц в прибрежных зарослях.

Ангелина увела сонного и обмякшего Даниила, обещая ему прочитать сказку, а утомленный Бим устроился недалеко от костра так, чтобы ему не слепило глаза и не обжигало бока.

– Миша, где вы научились так великолепно готовить? – я решилась начать издалека разговор.

Давно пора расспросить Майкла, кто он, откуда и почему принял столь смелое решение идти на север с ребенком. А главное – где мать ребенка? Этот вопрос волновал меня не из любопытства. Я всегда боялась задавать людям лишние вопросы, предоставляя человеку возможность остаться инкогнито. Правила женского монастыря не предусматривали столь тесное общение с противоположным полом, тем более с малознакомым, чужим попутчиком.

Майкл словно ждал внимания к себе весь вечер, как ждет его ребенок, которого ставят на табуретку перед новогодней елочкой и просят рассказать давно заученный стишок.

– Я же рос с бабушкой, она меня и научила готовить, – он помолчал. – Моя мать и бабушка бежали от войны. Прежде мы жили где-то в Восточной Украине, точно не знаю название города. Я тогда мелкий был, не больше года. Сначала мы перебрались в Европу, а потом мама с бабушкой решили ехать в США, в Денвер. Там жила дальняя родня, плюс работали какие-то программы для беженцев, которые здесь были более привлекательными, чем в Евросоюзе… Это все со слов матери и бабушки, я же мелкий был, не понимал этих сложностей. Отца я никогда не видел. Когда мы бежали, мужчин за границу не выпускали, а отправляли воевать. Мать ждала его, но отец так и сгинул где-то без вести. Чтобы нам выжить, мать день и ночь работала, а бабка сидела со мной. Потом уже здесь, в США, мать вышла замуж, потом быстро развелась, за это время мы получили легализацию. Вот, в общем, и вся история, – Майкл развел руками, давая понять, что стишок прочитан и его пора снимать с табуретки. Либо же он спрыгнет сам, даже если взрослые попросят рассказать еще одно стихотворение.

– А дальше как? – вдруг, словно выпрыгнув из табакерки, тоном следователя задала вопрос Тамара, которая до сих пор не проронила ни слова и весь вечер просидела вдали от костра.