Бездна с мягкими стенами, стр. 5
Но, конечно, будет хреново, если кукушники про меня и про нее просекут. Насколько я понимал, по их меркам голоса в голове считаются шизофренией.
Буду, конечно, стараться фильтровать базар. Но тут смотри пункт один: мой баг – когда сначала ляпаю, а только потом думаю.
У мадре бы взять совет – но она вся в движении дорожном, разве ей до моих заморочек? Саму поддержать надо, чем я всю дорогу и занимался. Факи другим машинам показывал без счету, хотя мать, по чесноку, всегда была сама виновата.
Молчание нарушил только на парковке:
– Лучше задом встань.
Вспылила:
– Без тебя разберусь.
Но сделала, как я сказал.
– А говоришь, все мужики – козлы, – буркнул я.
И, понятно, нарвался: обняла у всех на глазах, пришлось вырываться.
Центр помощи оказался огромным и довольно смешным: все корпуса разноцветные, будто кубики в детском саду. Амбулаторный прием проходил в желтом.
– Нелогично, – отметил я. – Такой цвет больше буйным подходит, а не для поликлиники.
Народу вокруг много – в основном мамашки с совсем маленькими детьми. Причем добрая половина из них походила на киношных зомби, а остальные или хмурые, или взвинченные, или орали-извивались. В регистратуру змеилась очередь. Мадре снова взглянула на часы.
Попробовал ее прогнать:
– Да езжай ты на работу! Я их очарую. В натуре.
– Нет. Я хочу тебя поддержать.
Понятно. Уверена: без нее не справлюсь.
По счастью, у кабинета ждать не пришлось – пригласили точно по времени.
Я вошел – и офигел.
Вместо старичка-психиатра с бородкой-клинышком оказалась целая приемная комиссия. Больше похожая на цирковую труппу, только почему-то в белых халатах.
На центральном месте, за столом у компьютера, восседал – сразу понятно – Главный Клоун. Выглядел он как натуральный дебил. Под распахнутым белым одеянием майка – охренеть! – с Микки Маусом и штаны, узкие до полной неприличности: ни один нормальный чел такие не наденет. На башке – медицинская шапочка с крокодильчиками. Типа он в детской больнице, нужно подход искать к маленьким пациентам. Я начал было с ходу ржать, но мадре ткнула в бок. Хотя ее саму – я-то видел! – на хи-хи пробивало. Она вечно строит всю из себя правильную, но иногда проглядывает истинная суть.
Ладно, стал разглядывать остальных. А там еще кринжовей. Слева и справа от Айболита две тетки. Одна молодая, вторая старая, и по виду – конкретные оппы [2]: друг на друга зыркают злобно. И с шефом у обеих походу замут: одна (та, что малая) глядит на него с экстазом, олдовая – с презрением. Любовный треугольник, что ли?.. А еще считается, будто психиатры абсолютно бесстрастными должны быть.
Эти трое – «партер»: в креслах развалились. Сзади – «амфитеатр». На стульчиках – пес их разберет кто: студенты или практиканты – все с клипбордами и как на подбор очкарики. Вылупились на меня с несомненной опаской.
Я понимал: нужно скромно и с достоинством улыбнуться.
Но вместо этого зачем-то состроил им рожу.
Комментов не последовало. Главный изрек:
– Ну-с, молодой человек, с чем пожаловали?
Голос его оказался неожиданно писклявым.
Студенты дружно уткнулись в свои клипборды и принялись что-то записывать, хотя я пока и слова не сказал. Мадре взглянула тревожно, начала за меня:
– Это идея школы…
– Пусть юноша говорит, – оборвал ее Айболитишко.
– А чё тут говорить, – хмыкнул я. – Психологичка школьная докопалась. Типа, веду себя неадекватно. Требует справку предъявить, что нормальный.
– Общепринятыми нормами манкируете? – проскрипела та из теток, что старая.
Пока я мысленно формулировал, как лучше ответить, всунулась молодая:
– Вам не нравится, как устроен мир?
Хель велела мне в ухо: «Скажи, что все нравится!»
Но на меня пялились как минимум двадцать пар прифигевших глаз – и с языка само собой сорвалось:
– Против мира ничего не имею. Но зубрить, кивать и задницы лизать – да, не люблю.
Кинул им пас: задавайте вопросы про школьные подвиги.
Но нет, не стали. Вместо этого узкоштанный сочувственно произнес:
– У вас есть ощущение или убеждение, что вы в чем-то необычайно одаренный, талантливый человек?
Я честно ответил:
– Ясен пень. В серую массу точно не вхожу.
Краем глаза увидел: мадре встревожилась. Положила мне руку на колено, всунулась:
– Вы же знаете нашу школу. Там всех пытаются стричь под одну гребенку.
– Я разве предоставлял вам слово? – рыкнул на нее Крокодильчик и продолжил буравить меня глазенками из-под шапочки: – У вас есть убеждения, которые кажутся окружающим необычными, причудливыми?
– Тут вы правы, я не по мейнстриму. – Чего еще отвечать, если у них моя школьная характеристика?
– Чем выделяетесь? – заинтересовалась олдовая.
Хотелось мне рассказать про Хель и про то, что лучше меня в скандинавской мифологии никто в школе не разбирается, но решил менее стремный вариант:
– По ночам люблю один в лесу гулять. Сенеку цитирую.
Один из студентов не удержался:
– В натуре? Сенека нравится?
Я хмыкнул:
– Да не. Доклад про него делал. А память хорошая. Залипло кое-что. Теперь есть возможность попонтиться.
Айболитик строго велел:
– Продолжайте, Меркулов.
– Ну… Первый концерт Чайковского однажды выслушал. От начала и до конца. Зашло нормально. И вуз выбрал актерский. «Неподходящий для мужчины», – спародировал скрипучий голос нашей школьной психологички.
– Кто ваш любимый писатель? – заинтересовалась пожилая.
– По приколу говорю, что Сенека. Но по правде – Лермонтов.
Студенты из «амфитеатра» смотрели как на полного дауна. Молодая прихлебательница сочувственным тоном произнесла:
– Похоже, вы действительно не вписываетесь в традиционные рамки.
Я ухмыльнулся:
– Лермонтов – как и его Печорин – в них тоже не вписывались. Но это им не помешало свое место в истории занять.
– То есть вы, как Печорин, – вцепилась старая карга, – противопоставляете себя всему миру?
– А разве подростки бывают другими? – опять вставила комментарий мадре.
– Боже! – Главный закатил глаза к потолку. – Парню практически восемнадцать лет! Позвольте ему самому отвечать!
Я и ответил:
– В определенной степени – да, противопоставляю.
– Вы лучше, хуже или вы – просто иной? – влез какой-то дрищ из «амфитеатра».
– В плане оценок – хуже. Мне банально плевать на это дерьмо.
– А в чем лучше?
– Да хотя бы в том, что вижу, чего не видят другие.
– Что, например? – вкрадчиво спросил Крокодильчик.
Выглядело так, что ему реально интересно. И хотя Хель кричала в ухо, что нужно молчать, меня понесло:
– Ну вот взять нашу классную. На словах называет исключительно «котики» или «деточки». Хотя на самом деле хочет, чтобы мы побыстрей сдохли в муках. Все. Даже ее якобы любимые отличницы.
Молодняк за спинами врачей смотрел на меня с настолько неприкрытым интересом, что я добавил вишенку на торт:
– И никто не видит змей вместо ее волос. Но достаточно слегка расширить сознание, чтобы понять: типичная горгона Медуза.
– Постойте-постойте. – В голосе Главного зазвучал просто жгучий интерес: – А эти змеи – они как выглядят?
– Типа гадюк. Серенькие такие.
– Филя, заткнись! – Мадре совсем забыла о приличиях.
Блин, а она ведь права.
В классе-то давно знали: когда Фил Меркулов втирает дичь – это в целом обыденно и не означает, что я крейзанутый. Только новенькие поначалу обалдевали. Но эти-то меня впервые в жизни видят! И по профессии они – мозгоправы.
Я спешно дал задний ход:
– Не в том смысле, что я реально вижу змеюк. Я вызываю их – исключительно в своем воображении.
– А змеи себя как ведут, когда вы их представляете? Просто смотрят – или, к примеру, шипят? Пытаются напасть? – спросила вдруг карга.
– Они и ядом брызжут, и укусить могут.
Я встретил отчаянный взгляд мадре и поспешно добавил: