Лекарь Империи 21 (СИ), стр. 43

Он понимал, что ситуация вышла за рамки его сценария, и в новом сценарии мастер-целитель, оперировавший свою мать в подземном бункере международного террориста, имел приоритет над протоколом.

— И свяжите меня с Серебряным, — добавил я. — Немедленно.

Балков поднял голову.

— С магистром Серебряным? — переспросил он. В голосе мелькнуло сомнение человека, получившего приказ, выходивший за рамки его полномочий.

— С магистром Серебряным, — подтвердил я. — У меня к нему очень серьёзные вопросы по поводу того, кого именно он использовал как наживку для этой операции. Кого поставил сюда, в подвал, рядом с Радуловым, и забыл упомянуть, что этот человек, моя мать.

Балков молчал. Потом он опустил оружие, повернулся к своим людям и кивнул.

— Свободное движение, — скомандовал он. — Контроль периметра. Розовский, вызывай транспорт. Ефимов, свяжись со штабом, мне нужна линия на магистра Серебряного.

В три часа ночи ординаторская диагностического центра выглядела как поле боя.

На столе стояли четыре пустых кофейных чашки, составленных кольцом вокруг раскрытого справочника по токсикологии, закладки торчали из каждой третьей страницы.

Рядом лежал том Гофмана по гематологии, открытый на главе «Патология гемопоэза», и поверх него, скомканные распечатки ЭКГ, исписанные пометками на полях.

Маркерная доска была заполнена целиком, формулами метаболических путей, схемами кроветворения и гипотезами, каждая из которых была перечёркнута жирной красной линией.

Зиновьева сидела за столом и тёрла покрасневшие глаза. Её очки лежали на столе, потому что глаза устали от фокусировки после восьми часов работы с микроскопом и распечатками. Без них лицо её выглядело младше и уязвимее.

Семён стоял у окна и смотрел на тёмный двор больницы. Фонарь над входом в приёмный покой горел тускло, и в его свете было видно, как мелкий дождь сечёт лужи на асфальте. Последний час он ходил по комнате от окна к двери и обратно, и ноги гудели от усталости, но сидеть он не мог, потому что сидя думалось хуже.

Грач стоял у доски. Маркер в его руке был третьим за вечер, два предыдущих закончились. Грач смотрел на схемы и перечёркнутые гипотезы, он работал на пределе.

В палате четвёртого этажа спал Аркадий Дмитриевич. Или пытался спать. Монитор у его кровати показывал пульс сто десять ударов в минуту, в покое, лёжа, с закрытыми глазами.

Шесть часов назад, когда его привезли из процедурной после стернальной пункции, пульс был восемьдесят четыре. С тех пор он рос, медленно, по два-три удара в час, и кривая на мониторе ползла вверх с неумолимостью графика, направление которого не вызывало сомнений.

— Тахикардия, — сказала Зиновьева, надевая очки и придвигая к себе свежую распечатку с монитора. — Пульс сто десять и растёт. Если его кровь, алхимический суррогат на перфторуглеродах, то вопрос один: почему сердце разгоняется?

Она положила распечатку на стол и постучала пальцем по цифрам.

— Кислородная ёмкость. Перфторуглеродные эмульсии переносят кислород за счёт физического растворения в жидкости, у них нет гемоглобина с его кооперативным связыванием. Ёмкость ниже, и при любом увеличении метаболической нагрузки, при воспалении, при распаде тканей, нагрузка растёт, система не справляется. Суррогат теряет кислородную ёмкость, и сердце компенсирует, гоняя его быстрее. Он задыхается на клеточном уровне, Семён. К утру мы получим инфаркт на фоне тканевой гипоксии.

— И что ты предлагаешь? — спросил Семён.

— Переливание эритроцитарной массы, — ответила Зиновьева. — Живые эритроциты с нормальным гемоглобином. Они встроятся в кровоток и возьмут на себя кислородный транспорт, пока мы разбираемся с остальным.

Семён посмотрел на неё. Зиновьева была въедливым и точным диагностом, её протоколы ни разу не подводили. Но сейчас она мыслила по учебнику, а учебник не предусматривал пациента с каменной печенью и синтетической кровью.

— Саша, — сказал он, — ты мыслишь стандартными протоколами. У него печень окаменела до состояния булыжника. Сосудистый эндотелий наверняка повреждён, мы не знаем, как изменился состав стенок. Если мы вольём ему живые донорские эритроциты, они вступят в контакт с суррогатом. Перфторуглеродная эмульсия имеет другую осмолярность, другой pH, другие поверхностные свойства. Живые клетки начнут лизироваться. Мембраны разрушатся, из эритроцитов выйдет свободный гемоглобин, он забьёт почечные канальцы. Тотальный гемолиз и ДВС-синдром. Мы его убьём своими руками.

Зиновьева открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Она знала, что Семён прав. Стандартные протоколы здесь не работали.

В ординаторской стало тихо. За окном стучал дождь.

Грач медленно повернулся от доски, его глаза лихорадочно блестели.

— Вы оба не видите главного, — сказал Грач. — Вы спорите о переливании и гипоксии, потому что пытаетесь лечить живого человека. А он больше не человек.

Зиновьева подняла голову. Семён остановился у окна.

— Объясни, — сказал Семён.

Грач повернулся к доске, стёр всё одним движением и посередине нарисовал один большой замкнутый круг.

— Этот суррогат — шедевр биомагической инженерии, — сказал он, обводя круг маркером. — Он не разрушается от токсинов мёртвой печени, потому что он их игнорирует, он не предназначен для взаимодействия с биологическими отходами организма. Он заменяет собой биологию пациента. Газообмен и гемостаз, суррогат всё это тянет на себе, и при этом выдаёт идеальную биохимию, которая заставила нас полдня ломать головы. Аркадий Дмитриевич не болеет, Семён. Он превращается. Его организм перестраивается в искусственный конструкт. Голем на алхимическом ходу.

Грач постучал маркером по кругу на доске.

— Костномозговые клетки, которые мы видели под микроскопом, с металлическим блеском и геометрической решёткой, это не мутация в привычном смысле. Это трансформация. Суррогат перепрограммирует ткани пациента, встраивая в них алхимическую матрицу. Печень окаменела первой, потому что через неё проходит весь объём крови, и суррогат начал перестройку с органа, имеющего максимальный контакт с ним.

— Но пульс растёт, — сказал Семён. — Если суррогат такой идеальный, почему тахикардия?

Грач нарисовал внутри круга стрелку, направленную к центру.

— Потому что суррогату нужна энергия, — ответил он. — Алхимические системы работают на Искре, — ответил он. — Суррогат жрёт внутренний резерв Искры самого Аркадия Дмитриевича. Использует его жизненную энергию как топливо для поддержания трансформации. Сердце разгоняется, потому что организм чувствует, что его ресурс утекает, и пытается компенсировать, как пытается любое тело, когда что-то высасывает из него силы. Это агония, Семён. Медленная, растянутая на дни.

— Сколько? — спросила Зиновьева.

— Его лекарь сказал, что до конца месяца, — ответил Грач. — Неделя, может, десять дней. Когда резерв Искры закончится, суррогату не на чем будет работать. Он сращу деградирует. И тело, которое он подменял собой, тело с мёртвой печенью, выпотным перикардом и перестроенным костным мозгом, обнажится. Аркадий Дмитриевич умрёт, и умрёт быстро.

Все в ординаторской молчали. Семён смотрел на круг со стрелкой на доске и думал о том, что где-то в мире существовал человек, создавший этот суррогат, и этот человек был талантлив с той разновидностью таланта, от которой хочется вымыть руки.

— Стандартные лекарства бесполезны, — сказал Грач. — Суррогат их проигнорирует так же, как игнорирует токсины печени. Нам нужно понять его структуру изнутри. Как он метаболизируется, где у него центр управления, откуда алхимическая матрица координирует перестройку тканей. Если мы найдём эту точку, мы сможем разработать антидот или хотя бы способ безопасно слить суррогат и заменить его донорской кровью без гемолиза.

Грач положил маркер на полку доски.

— Мне нужен маркер, — сказал он. — Контрастный агент с тяжёлыми металлами. Технеций-99 м в минимальном разведении. Мы вводим микродозу внутривенно и отслеживаем, как суррогат распределяет её по организму. Нормальная кровь разносит изотоп равномерно. Алхимический суррогат, нет. Он направит маркер туда, где идёт активная работа, к центру управления. Мы увидим эту точку на гамма-камере.