Лекарь Империи 21 (СИ), стр. 33

— И твоя точная рука, — вдруг решился сказать он.

— Она будет жить, — сказал я. — Ствол мозга восстанавливается. Дыхательный центр заработал, сосудодвигательный тоже. Через сутки мы снимем её с аппарата. Через неделю она начнёт приходить в сознание, если деструкция коры не зашла слишком далеко. Я не могу этого гарантировать, потому что десять лет компрессии ствола оставляют следы. Но шанс есть, и он настоящий.

Я сделал шаг к нему. Между нами осталось меньше метра, и я смотрел в глаза, одинаковые с моими, светло-серые, с тем же разрезом, с той же манерой смотреть в упор.

— Я свою часть сделал, — сказал я. — Теперь твоя очередь. Отключай установку. Сейчас же. Каждый час, пока она работает, у людей в Эфесе гибнут нейроны, и через неделю процесс станет необратимым. Ты хотел лекаря, ты его получил. Теперь выполняй условие.

Радулов молчал. Он смотрел на меня, и в глазах его стояло что-то, чему я не мог подобрать названия, тяжёлая мешанина из ненависти к себе и вынужденного уважения к сыну, сломавшему его конструкцию.

За его спиной, на экране монитора, сердце Анны билось ровно. Семьдесят шесть ударов в минуту. Давление, девяносто два на шестьдесят. Индикатор самостоятельного дыхания мигал и мигал, мерно, живой.

Радулов выдохнул. Медленно, всей грудью, и с этим выдохом из него вышло то, что я принял за растерянность. Плечи расправились, спина выпрямилась, и лицо, секунду назад раздавленное пониманием собственной ошибки, затвердело, стянулось обратно в ту самую маску холодного расчёта, с какой он наводил на Нику ствол. Губы его раздвинулись, и он захлопал. Медленно, тяжёлыми ладонями, три раза, и каждый хлопок отозвался в бетонных стенах бокса гулким шлепком.

— Браво, — произнёс он. — Ты действительно гений, Илья. Руки хирурга, голова диагноста и нервы мертвеца. Я тебя недооценивал. Больше не буду.

Он опустил руки и посмотрел на меня. Глаза его были сухими и спокойными.

— Установку я не отключу, — сказал он. — И ты это понимаешь. Мне нужна Искра для Анны ещё как минимум недели две, пока ствол не восстановится до уровня, при котором можно отключить стазис-кокон. Без Искры кокон рухнет, а без кокона откажут почки, и через трое суток она умрёт от уремии. Химия твоя убрала кристалл. Красиво. Но химия не заменит Искру, а Искра идёт из города.

Он говорил ровно, без надрыва.

— Канцелярия подождёт, — продолжил он. — Люди Серебряного наверху, за решёткой. Они никуда не денутся. А ты, Илья, будешь лечить мою жену до полного выздоровления. Здесь, в этом боксе. Ты и твоя Ника.

Его правая рука скользнула под полу пиджака и вернулась с пистолетом. Тем самым, тяжёлым, армейским, с воронёным стволом, и в тусклом свете бокса вороньё покрытие блеснуло маслянисто. Ствол развернулся в сторону Ники.

Ника стояла у аппарата ИВЛ, ее левая рука лежала на панели управления вентилятором. Она увидела пистолет, и пальцы на панели замерли, но лицо осталось неподвижным. Она уже видела этот ствол, и второй раз он подействовал слабее.

— Вы оба пройдёте в соседнее помещение, — сказал Радулов, и голос его стал деловым. — Там есть кровати, вода и еда. Дверь закрывается снаружи. Вы останетесь здесь, пока Анна не встанет на ноги. После этого я вас отпущу. Живыми.

Я смотрел на ствол, направленный в Нику, и второй раз за этот день холодная ярость поднялась из живота и упёрлась в горло. В первый раз, я её проглотил, потому что выбора не было. Сейчас выбор был.

Я сделал два шага влево, к изголовью операционного стола, и встал рядом с аппаратом ИВЛ. Правая рука легла на силовой кабель, уходивший от аппарата к розетке в стене. Левая опустилась на замок центрального венозного катетера, торчавшего из подключичной вены Анны.

Пальцы обхватили разъём, и я почувствовал под подушечкой указательного пальца пластиковый фиксатор, державший катетер на месте.

Радулов проследил за моими руками. Ствол пистолета качнулся в мою сторону, потом вернулся к Нике, и в этом коротком колебании я прочитал то, чего он ещё не понял.

— Один рывок, Григорий, — сказал я. — Я вырву катетер и обесточу контур. Прямо сейчас. У неё тяжёлый постоперационный отёк ствола мозга. Самостоятельное дыхание держится на нитке, дыхательный центр только проснулся и ещё не окреп. Без аппарата она задохнётся. А ты стоишь в четырёх метрах от стола и не успеешь добежать, переподключить аппарат и заново канюлировать вену за это время. Никто не успеет.

Радулов побледнел. Ствол пистолета дрогнул и замер, и я видел, как сузились его зрачки, это был рефлекс на выброс адреналина.

— Ты не посмеешь, — произнёс он, и впервые за всё время голос его дал тонкую трещину, едва различимую, но я её услышал. — Это твоя мать. Ты лекарь, Илья. Ты только что четыре часа стоял над ней, по локоть в её черепе, и спасал ей жизнь. Ты не убьёшь собственную пациентку.

— Меня волнует моя жена, — сказал я. — И мой ребёнок, живущий у неё под сердцем. Они мои. А вас двоих я вижу второй раз в жизни. Для меня ты террорист, наводящий ствол на беременную женщину. А она, — я кивнул на Анну, — пациент, чьё имя я узнал несколько часов назад.

Глава 13

Грач стоял рядом с кушеткой и не двигался. Он взял у Зиновьевой распечатку с анализами, прочитал и положил на стол. Потом он снял с шеи фонендоскоп и шагнул к пациенту.

— Снимите пиджак и рубашку, пожалуйста, — сказал он. — Дышите глубоко, ртом.

Аркадий Дмитриевич послушно снял пиджак, расстегнул рубашку, и Грач приложил мембрану к его спине, между лопатками. Пациент вдохнул, выдохнул. Грач переставил мембрану ниже. Ещё вдох, ещё выдох. Перешёл на левую сторону, спустился к базальным отделам лёгких, потом вернулся наверх.

Лицо Грача изменилось. Семён это видел отчётливо, потому что стоял напротив и наблюдал за диагностом. Глаза Грача сузились, губы сжались, и между бровями проступила складка.

Грач переставил мембрану на переднюю поверхность грудной клетки, на область сердца. Прижал, замер. Перенёс мембрану на другую точку, ближе к грудине. Снова замер. Ещё одна точка, над верхушкой сердца.

Он опустил фонендоскоп.

— Семён, — сказал он тихо. — Пропальпируй ему живот.

По тону Грача, по тому, как он произнёс эту просьбу, Семён понял, что диагност нашёл что-то, и найденное не совпадало с распечаткой анализатора. Семён подошёл к кушетке, попросил пациента лечь, и Аркадий Дмитриевич откинулся на спину.

Семён положил правую ладонь на живот пациента, на эпигастральную область, и начал пальпацию. Поверхностная пальпация прошла без особенностей, передняя брюшная стенка была мягкой, безболезненной. Семён перешёл к глубокой, погружая пальцы под рёберную дугу справа, в область печени.

Пальцы упёрлись в камень.

Семён остановился. Надавил снова, глубже, и ощущение подтвердилось. Под правой рёберной дугой, на месте печени, лежало нечто плотное и край был бугристым, с выступами и впадинами. Нормальная печень мягкая, податливая, с гладким и ровным краем. Под пальцами Семёна лежала печень, превратившаяся в булыжник.

— Аркадий Дмитриевич, — спросил Семён, не убирая руки, — вам больно?

— Нет, — ответил пациент, и в голосе его мелькнуло недоумение. — Вы сильно давите, я чувствую давление, но боли нет. А что?

Семён убрал руку и посмотрел на Грача. Грач смотрел на него, и по лицу Семён прочитал то, что Грач услышал в фонендоскопе.

— Печень каменная, — сказал Семён, — с бугристым краем. Выступает на четыре пальца из-под рёберной дуги. На ощупь напоминает терминальный цирроз или массивное метастатическое поражение.

— А в сердце шум трения перикарда, — сказал Грач. — Грубый, скребущий, слышен во всех точках. И глухие, задавленные тоны, будто сердце бьётся через подушку. Перикардиальный выпот. Много жидкости вокруг сердца.

Зиновьева подняла голову от бланков. Аркадий Дмитриевич лежал на кушетке, улыбка с его лица сползла, и на её месте появилось выражение человека, услышавшего слова, смысл которых он не понимал, но тон которых не оставлял места для оптимизма.