Лекарь Империи 21 (СИ), стр. 20

— Довольно, — произнёс орёл, и от прежней скуки в его голосе не осталось следа. Голос стал твёрдым, тяжёлым, и каждое слово падало на арену, как сорвавшаяся со свода каменная глыба. — Прекрати жонглировать человеческими словами, бурундук. Ты прячешься за чужой учёностью и надеешься, что Совет не разглядит сути. Совет видит суть всегда.

Орёл подался вперёд, и две белые звезды впились в Фырка.

— Параграф четырнадцать охраняет Равновесие. Спасение или гибель отдельных смертных Совет не занимают. Тебя судят за еще и за иное. Ты привязался к Лукумону слишком крепко. День за днём ты вёл его, подсказывал, направлял, лечил его руками то, чего он не видел сам, и сделал его непобедимым в его мире. Ты дал смертному глаза, которых ему иметь не положено. Он стал слишком силён, и чаша качнулась. Равновесие нарушено по твоей вине.

Орёл выпрямился на троне, и звёзды его взгляда стали ярче.

— Приговор Совета таков. Связь между тобой и Лукумоном разрывается немедленно. Ты отправляешься в Изоляцию.

Страх вернулся.

Он накрыл Фырка холодной волной, от кончика носа до кончика хвоста. Изоляция означала пустоту, бессрочное одиночество в глухом астральном кармане, отрезанном от всего живого, и любой дух боялся её до дрожи. Фырк боялся тоже. И всё же сильнее Изоляции его ужаснуло первое слово приговора. Разрыв.

Потерять связь означало потерять двуногого. Потерять утренние обходы, операционные, ворчливые переклички над историями болезни, плечо, на котором он провёл столько времени. Триста лет Фырк прожил наблюдателем, скользил по краю чужих судеб и отпускал привязку прежде, чем кто-нибудь успевал к нему прикипеть. С двуногим он впервые остался, и впервые его существование обрело смысл, выходивший за пределы сухих строк Устава. Теперь Совет собирался это отрезать одним росчерком звёздного когтя.

Фырк стоял в центре арены, маленький, серый, под взглядом сотен древних, и звёзды орла ждали ответа. Слева довольно урчал Ррык. На бархатной подушке прятала смешок Шипа. Приговор уже прозвучал, и Фырку оставалось одно. Открыть пасть и заговорить. Так, как научил его двуногий. По существу и глядя в глаза.

Фырк набрал в грудь воздуха, готовясь ответить, но заговорить не успел.

С нижнего яруса поднялся Ррык. Совет повернул на него взгляды и замер.

Кафе занимало угол первого этажа, четыре столика внутри и три на узкой веранде под навесом из виноградной лозы. Мы сели внутри, у окна, выходившего на улицу, что спускалась к порту. Юсуф устроился напротив, спиной к стене, и я отметил, что место он выбрал так, чтобы держать в поле зрения и дверь, и окно. Привычка человека, которому есть чего опасаться.

Хозяин принёс кофе в медной джезве, тарелку жареной барабульки, хлеб и миску оливок. Ника придвинула к себе рыбу, отделила белое мясо от хребта и принялась есть. Тошнота, мучившая её всё утро, к полудню отступила, и щёки у неё порозовели. Я смотрел на жену и радовался этой малости, тому, что она ест.

Юсуф говорил без умолку. Он рассказывал о храме Артемиды, о библиотеке Цельса, о подземных цистернах, по которым в византийские времена в город подавали воду, о торговцах, веками возивших шёлк через эфесский порт. Он улыбался, жестикулировал, и красная феска съезжала у него на затылок.

Утром этот человек дрожал: мокрые ладони, тахикардия, тремор пальцев, мявших фетр фески. Сейчас от утреннего тремора не осталось следа. Ладони сухие, голос ровный, движения плавные. Перемена была слишком резкой. Человек, который ещё на лестнице потел от страха, за два часа не успокаивается до беспечного экскурсовода сам собой, без причины. Страх у Юсуфа никуда не делся, он сменился чем-то другим. Облегчением, например. Облегчением того, у кого всё пошло по плану.

Я ел механически, чувствуя вкус рыбы и не получая от него удовольствия. Краем глаза я держал улицу. Браслет на правом запястье лежал ровным холодком, и забрало в голове стояло спокойно, без намёка на давление. В мой разум никто не лез. С этой стороны было тихо, и эта тишина мне не нравилась.

Айлу я оставил наверху, в квартире, дремать на спинке кресла. Сонар молчал, а Фырка по-прежнему не было. Сейчас вся моя защита сводилась к собственным глазам да тёмному браслету, смысла которого я до конца не разгадал.

За соседним столиком сидели Балков и молодой менталист. Капитан развернулся вполоборота к окну, кофе перед ним стыл нетронутым, и светлые глаза без выражения скользили по улице, по прохожим, по фасадам домов напротив. Молодой держал руки на столе и тоже смотрел наружу.

Первым я услышал звук бьющегося стекла.

Звон, резкий, и следом глухой удар тела о раму. Я обернулся к веранде. В стеклянную перегородку, отделявшую веранду от тротуара, врезался человек. Мужчина в светлой рубашке, тот самый, с размеренным шагом, которого я видел утром из микроавтобуса. Лицо пустое, глаза остекленевшие, без фокуса. Он ударился о стекло грудью, отступил на шаг и ударился снова, не меняя выражения лица и не издавая ни звука.

Из переулка вышел второй. За ним женщина в платке, та, что утром выронила апельсин и не нагнулась за ним. Потом ещё люди, с разных сторон улицы, со стороны порта и со стороны руин.

Они стягивались к кафе молча. Старик, прижимавшийся утром ладонью к стене дома, торговцы, рыбаки, женщина с ребёнком на руках, двое туристов в светлых шляпах. Десятки людей сходились к окнам и двери, и двигались они с пугающей согласованностью, словно каждое тело было пальцем одной огромной руки.

И судя по тому, что они не спускали с меня взгляд, то шли они за мной.

Балков вскочил из-за столика. Стул опрокинулся и стукнул о пол. В руке капитана появился пистолет.

— Уводи их! — крикнул он, не оборачиваясь. — Юсуф, чёрный ход! Живо!

Молодой менталист вскинул раскрытые ладони к окнам, и в воздухе перед ними задрожало плотное марево, отжимая первые тела от стекла. Лицо у парня свело судорогой усилия.

Юсуф вскочил. Он схватил меня за рукав, поймал Нику за запястье и потянул нас от окна вглубь зала, к низкой двери в кухню.

В кухне ударило жаром от плиты и запахом перекалённого масла. Юсуф отшвырнул ногой плетёный коврик у дальней стены. Под ковриком в каменном полу лежал железный люк с откидным кольцом. Юсуф рванул кольцо, крышка поднялась с тяжёлым скрипом, и из чёрного проёма потянуло холодом, сыростью и затхлой водой.

— Вниз, — сказал он. — Быстро. Я знаю дорогу.

Из кармана Юсуф достал фонарь. Не нашарил впотьмах, не схватил с полки. Достал из кармана, готовый, заряженный, будто положил его туда заранее.

Мы спустились по узким каменным ступеням. Тоннель внизу был старым, с низким сводом из подогнанных друг к другу тёсаных блоков, византийской кладки, какую я видел на гравюрах в книгах. Юсуф пошёл первым с фонарём, Ника за ним, я замыкал. Под подошвами хлюпала вода, со свода капало, и луч фонаря выхватывал из темноты мокрые стены и низкие арки переходов.

Дальше начался бег. Ника дышала тяжело, я поддерживал её под локоть, помогая держать темп, и на поворотах придерживал, чтобы она не задела плечом о камень. Юсуф сворачивал уверенно, без заминки, налево, потом направо, потом снова налево, в лабиринте переходов, разбегавшихся от главного тоннеля.

И тут я начал считать.

Хирург считает всегда. Время операции, объём кровопотери, расстояние от края резекции до здоровой ткани, всё это я привык мерить с точностью до миллиметра, и привычка работала сама, без моего участия. Мы бежали уже минут десять. При нашей скорости, с поправкой на повороты и больную от бега Нику, мы прошли больше километра. И всё это время тоннель шёл под уклон. Любой путь к спасению поднимал бы нас к свету и воздуху, к поверхности. Мы же спускались, всё глубже, и пол ни разу не качнулся вверх.

Я слушал дыхание Юсуфа профессиональной привычкой, как слушают пациента. Он бежал впереди с фонариком, в трёх шагах, и за десять минут под землёй, после километра бега, грудная клетка его должна была ходить ходуном. Юсуф не задыхался. Дышал он ровно, ритмично, и я не уловил ни одного тяжёлого вдоха.