Лекарь Империи 21 (СИ), стр. 15
Он расправил усы, подобрал хвост повыше и прибавил шагу.
«Ничего, — проговорил он про себя. Мысленный голос звучал бодрее, чем позволяло самочувствие. — Выживем. Мы и не такие операции вытаскивали. Двуногий лежал в коме четыре балла по Глазго, сердце останавливалось дважды, и ничего, вытащили. Что они мне сделают? Я просто помогал лекарю. Подсказывал диагнозы. Наводил на сосуды. Один раз, ладно, может, два раза, ввязался в драку с ментальным конструктом, но это была самооборона. Демидов первый начал».
Левый страж, шагавший в трёх метрах от правого, нёс алебарду. Древко у неё было из того же зернистого камня, что и тела стражей, а лезвие отливало бледным голубым светом, тем самым, от которого у Фырка три дня ломило в затылке. Алебарда покачивалась в такт шагам, и тень от неё перед Фырком ложилась на песок тонкой синей полосой.
Они вышли из кратера, в котором располагались камеры, и поднялись по пологому склону. За гребнем открылась равнина, и Фырк остановился.
Врата стояли посреди пустоты.
Два столба по краям, каждый высотой с колокольню. Столбы были сотканы из астрального пламени, и пламя это горело тихо, без треска, прозрачными языками, внутри которых пульсировали символы. Они менялись, перетекали друг в друга, и Фырк, знавший четыре мёртвых языка и два живых, не узнал ни одного.
Между столбами висело свечение. Плотное, мерцающее, похожее на стену из расплавленного стекла. За ним угадывались контуры чего-то огромного, и Фырк почувствовал, как от этих контуров по его шерсти прошла волна давления.
Левый страж остановился у врат и повернулся к Фырку. Алебарда качнулась и замерла, и кончик лезвия оказался в двадцати сантиметрах от его морды. Фырк отпрянул, и задние лапы скользнули по песку.
— Подсудимый, — произнёс левый страж, и слово загудело и ушло вверх, в чёрное небо. — Войдёшь один. Стражи остаются у входа.
— Один? — переспросил Фырк, и голос его дал дрожь на втором слоге.
Страж не ответил. Древком алебарды он подтолкнул Фырка в спину, между лопаток, Фырку захотелось укусить алебарду за древко. Вместо этого он посмотрел на светящуюся стену перед собой, на символы, менявшиеся в толще пламени, и вспомнил, как двуногий стоял перед дверями кабинета Кобрук после того, как ему предъявили обвинение в несанкционированной операции. Главврач муромской больницы, женщина с холодными глазами, которая могла уволить Илью одним росчерком пера, ждала его за закрытой дверью, Илья стоял в коридоре, Фырк сидел у него на плече, и плечо было каменным от напряжения.
Илья тогда выпрямил спину, расправил плечи и вошёл.
Фырк выпрямился. Задрал хвост трубой, расправил усы, так что они торчали в стороны двумя пушистыми антеннами, и шагнул в свечение.
Свет обтёк его со всех сторон, и на долю секунды Фырк ничего не видел, ничего не слышал и не чувствовал под лапами опоры. Потом пол вернулся, и Фырк вышел на другую сторону.
Амфитеатр.
У Фырка перехватило дыхание, и в течение нескольких секунд он стоял, приоткрыв пасть, крутил головой, потому что масштаб не укладывался в сознание.
Зал был круглым. Полкилометра в поперечнике, может, больше. Стены поднимались ярусами, ряд за рядом, от арены до невидимого потолка, теряющегося в темноте высоко над головой. Каждый ярус представлял собой каменную скамью из лунного базальта, в которой были выточены отдельные ложи, и в каждой ложе сидел дух.
Сотни духов.
На ближайшем ярусе, в четырёх метрах от арены, расположился медведь. Огромный, с густым мехом, прошитым руническими символами, и каждый символ на его шкуре мерцал собственным цветом. Медведь смотрел на Фырка глазами, в которых горел тёмный, тяжёлый огонь, и от этого взгляда захотелось стать ещё меньше, чем был.
Рядом с медведем свернулась змея. Толщиной с бочку для дождевой воды, длиной в несколько десятков метров, она уложила кольца на каменной ложе, и голова лежала поверх колец, раздвоенный язык время от времени выскальзывал из пасти, ощупывая воздух. Чешуя переливалась зелёным и золотым.
Ярусом выше сидели птицы. Огромный ястреб с размахом крыльев в десять метров, сова с большими глазами, журавль, стоявший на одной ноге и державший вторую поджатой, серая цапля с хохолком из серебряных перьев. За ними, ещё выше, лежал тигр, выплавленный из лунного пламени, полосы на его шкуре были прорезями, через которые просвечивал огонь.
Ещё выше сидели существа, которых Фырк не мог опознать. Что-то с щупальцами. Что-то с множеством глаз. Что-то совсем без формы, просто сгусток мерцающей энергии, занимавший ложу целиком.
Фырк стоял в центре арены, она была вырезана из цельного куска лунного камня, отполированного до зеркального блеска. В этом зеркале отражались ярусы, духи, и маленький бурундук посередине, с задранным хвостом и торчащими усами.
Голова крутилась сама. Он считал ярусы, считал духов и не мог остановиться, потому что подсчёт занимал голову и не давал страху забраться внутрь.
«Бюрократия, — сказал он себе. — Это же чистая бюрократия. Тот же консилиум, только вместо главврача и заведующих, древние духи, а вместо обвинения в несанкционированной операции, обвинение в несанкционированной привязке. Структура та же. Значит, и правила те же: отвечать по существу и смотреть в глаза. Всё, чему двуногий научил его за годы работы в муромской больнице».
Взгляд его скользнул по нижнему ярусу, по самому близкому к арене ряду, и Фырк замер.
Ложи нижнего яруса были шире остальных, с резными подлокотниками и спинками из полированного обсидиана. На них сидели духи, и Фырк узнал их.
Первым он увидел Ррыка.
Лев занимал три ложи. Огромный, с гривой, в которой тлели искры, он лежал, положив переднюю лапу на каменный бортик, и смотрел на Фырка немигающим взглядом. Хранитель Москвы, протектор Ильи, старый знакомый. Ррык чуть наклонил голову, и от этого наклона у Фырка кольнуло в груди, потому что последний раз он видел льва в тот день, когда Совет Старейшин явился на свадебный банкет и забрал Фырка с плеча двуногого.
Справа от Ррыка, на каменном выступе, сидел Ворон. Он повернул голову, и единственный глаз, с вертикальным зрачком, посмотрел на Фырка.
Слева от Ррыка, свернувшись клубком на бархатной подушке, лежала кошка.
Шипа.
Среди тысячелетних змей, медведей и пламенных тигров Шипа смотрелась домашней кошкой, случайно забредшей в тронный зал, и Фырк поймал себя на мысли, что именно это сходство, эта негромкая обыденность среди колоссальной мощи, успокоила его лучше, чем все мысленные лекции о бюрократии.
Шипа приоткрыла один глаз, и кончик её хвоста дёрнулся. «Вижу тебя» или «держись», Фырк выбрал второе.
Он посмотрел на Ррыка. Посмотрел на Ворона. Посмотрел на Шипу.
Вздохнул.
«Ну, если эти трое здесь, — подумал он, — может, и не распылят».
Фырк прищурился и различил в полумраке очертания трона, вырезанного из цельного куска лунного базальта, и существо, сидевшее на нём, начало подниматься.
Суд начинался.
Юсуф сел на край стула, на самый краешек, и левой рукой снял феску с головы. Положил её на колено, снова надел и снял. Пальцы мяли красный фетр, и по привычности этого движения я понял, что феска служила ему тем предметом, в котором руки прячут нервное напряжение, когда лицо обязано оставаться спокойным.
— Три недели назад, — начал Юсуф, и акцент его стал гуще, гласные поплыли, удлиняясь на ударных слогах. — Сначала ничего серьёзного. Люди жаловались на головную боль, мигрень и тошнота. Лавочники закрывались раньше. Рыбаки перестали выходить в море до рассвета, спали дольше обычного. Полиция говорила, что это жара, плохая вода из акведука, старые трубы. Обычное дело для лета в Эфесе.
Он замолчал и посмотрел на свои руки, на феску, зажатую между пальцами. Ника рядом со мной отняла стакан от лба и слушала.
— Через неделю стало хуже. Люди забывали дорогу домой. Мой сосед, торговец шёлком, стоял на углу своей улицы и не мог вспомнить, в каком доме живёт. Двадцать лет он торговал на этом углу, он ходил по одному маршруту, и вдруг остановился и стоял, пока жена не вышла и не забрала его.