Развод. Цена многодетного счастья (СИ), стр. 51

— И тебе, — отвечает он, кивает коротко и уходит, его шаги глохнут в длинном коридоре.

Я остаюсь одна. В груди щемит — не от любви, а от тоски по тому, что было, по той Мире, которая верила, что мы навсегда, что он мой, а я его. Я разведённая женщина, под сорок, с тремя детьми, и эта мысль давит.

Квартиру продаю через неделю, та семья въезжает почти сразу, их дети уже носятся по комнатам, топают по полу, где Дима учился ходить, трогают стены, где Маша рисовала фломастерами свои первые «шедевры».

Грузчики выносят наш старый диван и я стою у окна, смотрю, как они грузят его в фургон, и чувствую, как тоска сжимает горло.

Это был наш дом — здесь я готовила борщ, пока Сергей смотрел футбол, здесь мы ссорились до хрипоты, отсюда он ушёл, хлопнув дверью, оставив меня с пустым холодильником и детьми, которые нуждались в нем…

Деньги делим, как договорились. Серёжа покупает себе комнату в коммуналке где-то на окраине.

— Мне хватит, Мира. Лишь бы крыша над головой была. Там кровать, стол, плита — жить можно.

Я нахожу двушку недалеко от школы — небольшую, но светлую, с балконом, где можно поставить горшок с цветами, и окнами на парк, где листья уже желтеют. Это наша с детьми собственность, впервые что-то только моё, не «наше», и я, подписывая бумаги у нотариуса, чувствую странное облегчение, как будто сбрасываю старую кожу, но под ней всё ещё ноет — тоска по той жизни, где я была женой, где был он, где мы были семьёй, а не двумя чужими людьми с общей историей.

Переезд проходит суматошно. Все заставлено коробками с вещами. Так странно, вся наша жизнь уместилась в них…

Сергей помогает, как обещал: приезжает с утра, таскает коробки, потея и кряхтя, чинит шатающийся шкаф, который мы купили с рук за полцены — дверца скрипит, но он затягивает болты, бормоча: «Держаться будет». Он пылесосит ковёр, пока я вытираю пыль, даже прикручивает новый кран в ванной, когда старый начинает течь — вода капает на пол, и он ругается себе под нос: «Дрянь какая-то, а не кран».

Он молчит больше, чем говорит, но я вижу, как он старается — не для меня, а для детей, для этого чувства, что он ещё нужен. Мы пересекаемся на кухне, пока я разбираю тарелки и он вдруг спрашивает, вытирая руки о джинсы:

— Ну теперь, тут вроде всё нормально. Но ты если что сломается, звони, я приеду, починю.

— Спасибо, — отвечаю я, глядя на него. — Пока вроде всё работает. Но если что — позову.

— Хорошо, — кивает он, и уходит к детям, чтобы помочь Диме собрать его стол — я слышу, как они спорят, куда ставить лампу.

Я смотрю ему вслед, на его спину, и понимаю, что моя прошлая жизнь теперь за чертой. Точка поставлена, и я дышу глубже, чем раньше, но тоска всё равно живёт во мне, как старый сосед, которого не выгнать.

Столько лет прожить вместе — это не просто брак, это привычка вставать вдвоём, варить кофе на двоих, спорить из-за мелочей, радоваться первому снегу вместе. Теперь я одна, и эта мысль щемит каждый раз, когда я вижу его, или чувствую запах его парфюма, который я же ему и дарила. Но я знаю: назад нельзя, и эта новая двушка — мой шанс начать заново, даже если сердце ещё цепляется за то, что умерло.

Дети осваиваются быстро — Дима вешает постер с футболистами над кроватью, приклеивая его скотчем так криво, что я молча поправляю, пока он не видит. Соня привыкает к новой квартире, таскает своих кукол из комнаты в комнату.

Маша красит стену над своим диваном в голубой, ворча, что запах краски «выедает мозг». Но она же через пару дней приходит ко мне с горящими глазами, плюхается на стул на кухне, хватает мою кружку с остывшим чаем и говорит, глядя поверх края:

— Мам, давай съездим на пикник? На речку, всей семьёй. Ну, с Яной и её папой тоже. Будет круто, представляешь — шашлыки, природа, мы с Яной палатку поставим. Плиз!

Я смотрю на неё, на её растрёпанный хвост, выбившиеся пряди и качаю головой. Долгий брак — это не просто цифра, это утрамбованные в меня привычки: варить ужин на четверых, стирать его рубашки, планировать выходные с ним, даже если они заканчивались ссорами и его хлопком дверью.

Теперь я одна, и каждый день напоминает мне об этом, когда никто не включает телевизор с новостями, не гремит ложкой в чашке. Тоска щемит сердце, как старая мелодия, которую я не могу забыть, — не потому, что хочу Сергея назад, а потому, что привыкла быть частью «мы», а не просто «я», и эта новая роль давит.

— Маш, я не знаю, — говорю я, теребя край кухонного полотенца. — У меня дел полно — коробки ещё не разобраны, в ванной надо швы освежить, Соня неизвестно, как воспримет эту поездку, да и ехать далеко. Может, в другой раз?

— Да ладно тебе, мам! — она закатывает глаза, но голос её мягче, чем обычно, с ноткой той заботы, которую она прячет за подростковой резкостью. — Ты вечно занята, а я хочу, чтобы ты отдохнула. Папа с Соней посидит, в конце концов. Ну или мы за ней присмотрим. Ну пожалуйста, я всё организую!

— Нет, Маш, — отрезаю я грубее, чем хочу, как будто я защищаюсь от её напора, от этой идеи, которая кажется мне чужой, слишком лёгкой для моей жизни, где всё всегда было тяжёлым — развод, денежные трудности, Сонины врачи. — Не сейчас. Мне нужно время, чтобы тут всё наладить.

Она хмурится, губы сжимаются в тонкую линию, но не спорит — встаёт, бросает: «Как хочешь», и уходит в свою комнату, хлопнув дверью чуть громче, чем надо.

Я остаюсь с чувством вины, которое колет, как иголка, и тоской, что снова накатывает, как волна. Я разведённая женщина, мать троих, и мне кажется, что такие вещи — пикники, море, смех — это для других, для тех, кто не тащил семью на себе, пока муж гулял с Мариной, для тех, кто не считал копейки, чтобы приготовить им поесть.

Сижу, смотрю на её пустой стул, и думаю о том, как мы с Сергеем ездили на озеро в первый год брака — жарили сосиски на костре, смеялись, когда он уронил шампур в песок, и я тогда была молодой, верила, что впереди только хорошее, что он мой навсегда.

Теперь это воспоминание — как нож, потому что хорошее кончилось, а я осталась с детьми, с этой пустотой. Второй раз в это не хочу. Не отпустило меня еще прошлое, чтобы нырять с головой в новые отношения.

Через два дня телефон звонит и голос на том конце знакомый, хрипловатый, с лёгкой насмешкой:

— Мира, это Мирон.

— Привет, — отвечаю я, и сердце вдруг стучит быстрее, чем нужно, как будто я жду подвоха. — Ты по поводу Сони? Что-то случилось?

— Нет, с ней все впорядке, не придумывай, — фыркает он. — Это твоя Маша с моей Яной меня достали. Талдычат про пикник на речке, как будто я им туроператор. Говорят, зовут тебя, а ты, как всегда, упираешься. Решил сам тебя вытащить из этой берлоги. Погода нормальная, место знаю — песок, сосны, шашлыки пожарим. Детям весело, а ты хоть воздухом подышишь.

Я молчу секунду, тереблю шнур от зарядки, лежащий на столе, кручу его вокруг пальца, пока не чувствую лёгкую боль, и внутри борются два голоса. Один кричит: «Не надо, ты не готова, ты только что развелась, сиди дома», а другой шепчет: «А почему бы нет? Один день, просто день, никто же от этого не умрет».

Я вздыхаю, глубоко, до дрожи в груди, и говорю:

— Мирон, я не знаю… У меня дел полно, коробки, работа, ехать далеко…

— Ой, да брось, Мира, — перебивает он, и в голосе его сквозит сарказм, но с тёплой ноткой, как будто он видит меня насквозь. — Дел полно у всех, а ты уже лет десять как на автопилоте. Маша хочет, чтобы ты улыбнулась, а не только тарелки мыла, Яна мне мозг вынесла, что ты «усталая, но классная». Я машину поведу, еду куплю, палатки у меня есть — две, не дырявые, не продувает. Скажи да, и хватит ныть. Один день на речке не убьёт, а тебе кислород нужен.

Его слова — про улыбку, про кислород — цепляют что-то внутри, ту часть меня, что устала быть только матерью, только тенью себя.

Маша с Яной уже все решили за нас, и я, кажется, в не особо против этого — не потому, что хочу флирта, а потому, что хочу вдохнуть, хотя бы раз, без этой тоски, что живёт во мне, как хроническая болезнь.