Развод. Цена многодетного счастья (СИ), стр. 24

Дочь послушно залезает в салон. Я перевожу взгляд на Сергея в последний раз.

— Если бы ты был хоть немного ответственным отцом, мы бы сейчас не искали Диму по всему городу.

Марина фыркнула из-под козырька.

— Ой, драма, какая драма, — протянула она, ухмыляясь, не убирая телефон. Её голос звучит так, будто она наслаждается этим моментом, будто ей доставляет удовольствие видеть, как я страдаю.

Не успеваю ответить ей. Мирон Андреевич тихо вздыхает, когда мы отъезжаем от подъезда и лениво бросает:

— Знаете, Мира, если вы бы её сейчас ударили, я, конечно, как врач, осудил бы… но как человек — понял бы.

Его слова разряжают обстановку. И я невольно улыбаюсь в ответ. Смотрю на него, вижу в глазах Мирона Андреевича что-то, что заставляет меня задуматься. Он не осуждает меня. Понимает. И это понимание — как глоток воздуха, который помогает мне удержаться на плаву.

Но сейчас не время для эмоций. Сейчас я должна найти своего сына. Всё остальное подождёт.

Глава 18

Когда мы подъезжаем к отделу полиции, меня бросает в холод. Кажется, что сердце сейчас вырвется из груди, каждая клетка тела напряжена, внутри всё дрожит. Я чувствую, как ладони становятся липкими от пота, а дыхание сбивается, будто я только что пробежала марафон.

Дима. Мой мальчик. Где он? Что с ним?

Мысли путаются, в голове мелькают самые страшные картины, но я стараюсь их гнать прочь. Сейчас нельзя поддаваться панике. Я должна быть собранной, сильной.

Мирон Андреевич глушит двигатель, и тишина в салоне становится оглушительной. Я смотрю на него, не зная, что сказать, пытаюсь собраться и в конечном итоге выдыхаю:

— Спасибо вам. Правда.

Он кивает, смотрит на меня, чуть щурится, но ничего не отвечает. Его взгляд — холодный, аналитический, как будто он видит не только мою благодарность, но и весь тот страх, который я пытаюсь скрыть. Я тянусь к дверной ручке, но внезапно слышу, как с его стороны тоже открывается дверь.

Удивлённо поворачиваюсь.

— Вы куда?

— Туда же, куда и вы, — отвечает он лениво, без эмоций, вылезает из машины, хлопает дверью. — Вы думаете, я брошу вас разбираться с этой бюрократической системой одной? Нет уж, спасибо. Вечер у меня свободен. Дома и так скучно, а тут хоть веселье какое-то.

Я не знаю, что сказать. Чувствую неловкость, потому что он мне никто, потому что у меня есть голова на плечах, я могу сама, но… Что бы я так не говорила и не думала, мне нужна поддержка. Мужское плечо рядом. Мирон стоит рядом, небрежно засунув руки в карманы, смотрит на здание полиции без намёка на волнение.

— Пошли уже, — бросает он, и его голос звучит так, будто это просто очередной рабочий день.

Я сглатываю, киваю, выходя из машины, но в этот момент раздаётся глухой, сдавленный всхлип. Маша. Она дрожит, и вдруг она просто выдаёт всё, что копила внутри.

— Это всё из-за вас! Из-за всех вас! — она размахивает руками, слёзы размазываются по щекам, а голос ломается от истерики. — Ты! — дочь тычет в меня пальцем, глаза наполнены болью. — Ты всегда притворялась слишком сильной и правильной… всегда тащила всё на себе! А он?! Папа даже не пытался заступиться за нас!

Её слова бьют прямо в сердце. Она права. Я всегда старалась всё контролировать, но сейчас… понятия не имею, что делать.

— Маш… — начинаю я, но она перебивает меня.

— А теперь что?! Он пропал! Дима пропал, мама! Ты понимаешь?! Он один, где-то там, и мы не знаем, что с ним! А если… если… — она всхлипывает и замолкает. Закрывает лицо руками. Её всю трясёт. Я хватаю её, прижимаю к себе, крепко обнимаю, глажу по спутанным волосам.

— Дыши, малыш. Я с тобой. Всё хорошо. Всё…

— Нифига не хорошо, мама! — кричит она, её голос звучит так, будто она разрывается изнутри. — Мы не знаем, где он! А если с ним что-то случится? Что тогда? Что тогда, мама?!

Она цепляется за мою куртку, пальцы сжимают ткань. Её плечи вздрагивают, слёзы прожигают мою одежду. Я чувствую, как внутри всё кричит от страха и вины.

Но я не могу сломаться. Я должна держаться. Ради неё. Ради Димы.

В этот момент Соня дёргает меня за рукав, её голос тихий, но твёрдый.

— Ма… я есть.

Я моргаю, реальность резко бьёт в лицо. Конечно. Дочь голодная, уставшая, она не понимает всей глубины происходящего, но её рутина разрушена, и она пытается заземлиться хоть как-то. Я выдыхаю, пытаюсь собраться, но в этот момент раздаётся голос Мирона.

— Так, все в сборе? Или ещё кого-то нужно привести в чувство?

Я отвожу взгляд от Маши, смотрю на него. Он спокоен. Один-единственный человек в этом хаосе, который сохраняет холодную голову. Он отходит в сторону, рывком открывает дверь полиции, бросает через плечо:

— Идём. Будем искать вашего Диму. А заодно разбираться, почему у меня тут перед глазами два нервных срыва и один голодный ребёнок.

Я сглатываю, беру Машу за руку, Соню — за другую, и шаг за шагом мы входим внутрь. В полицейском участке тяжело дышать. Не потому, что здесь душно, а потому, что всё здесь пропитано безразличием. Воздух кажется густым, как будто он впитал в себя годы усталости, скуки и равнодушия. Стены, выкрашенные в блёклый серый цвет, давят на глаза, а свет ламп дневного света делает всё вокруг каким-то искусственным, ненастоящим. Как только мы заходим, нас обдаёт волной этого безразличия. Дежурный, не поднимая головы от монитора, лениво спрашивает:

— Что у вас?

Я сжимаю руки в кулаки, пытаюсь говорить ровно, но голос всё равно дрожит. В горле комок, и каждое слово даётся с усилием.

— Пропал ребёнок. Мой сын.

Полицейский медленно моргает, отрывает взгляд от экрана, переводит на меня. Его лицо — это маска безразличия, как будто он уже тысячу раз слышал такие истории и ни одна из них его больше не трогает.

— Возраст?

— Двенадцать.

— Двенадцать? — он хмыкает, откидывается на спинку кресла, закидывает руки за голову. — Может, он у друга? Или в компьютерном клубе?

Меня просто выворачивает от этого спокойствия. Как он может быть таким равнодушным? Сидеть и говорить такие вещи, когда мой сын пропал?

— Я сказала, он пропал! — мой голос звучит резко, почти криком, но я не могу сдержаться.

— Слушайте, у нас тут каждый день такие истории. Подождите, он найдётся, подростки…

— Два часа! — взрываюсь я. — Два часа его нигде нет, а вы говорите "подождите"?!

— Ну не двое же суток… По проколу вы обязаны…

— Да что вы такое несёте?! — гнев поднимается внутри меня, как будто я вот-вот взорвусь. — Вы что, не понимаете, что это ребёнок? Что он может быть в опасности?!

— Вы можете пока написать заявление, но…

— Господи, да как же вы меня бесите! — я готова швырнуть в него стул, но прежде чем успеваю что-то сделать, рядом со мной раздаётся ленивый голос:

— Знаете, это прекрасно, что у вас "протокол". Но у нас пропавший ребёнок. Вы понимаете слово "пропавший"? Не "ушёл за хлебом", не "засиделся у друга". Пропал. Какой-то малец ударил его, отец не заступился, пацан ушёл, а теперь его нигде нет. И если он сейчас валяется в каком-то подвале или его уже кто-то увёз на другой конец города, то вашим "подождите" можно будет только…

— Кто вы вообще такой?! — полицейский резко встаёт, краснеет, но Мирон даже не меняет выражение лица. Его спокойствие раздражает и одновременно внушает уважение.

— Человек, у которого сейчас горят сроки. Давайте так. Вы прямо сейчас, вот буквально через секунду, звоните вашему начальству и объясняете ситуацию. Или я вызываю сюда СМИ. Давайте устроим шоу, а? "Как полиция города не хочет искать пропавшего ребёнка". Как вам?

Я потрясённо смотрю на него. Его уверенность, его холодная решимость — это то, чего мне сейчас так не хватает. Полицейский бледнеет, его уверенность куда-то испаряется.

Мирон чуть склоняет голову, его глаза холодные, как лёд, губы чуть кривятся в усмешке.