Развод. Цена многодетного счастья (СИ), стр. 22

Отлично. Просто замечательно.

Соня стоит рядом, нервно переминаясь с ноги на ногу.

— Мама, д-да… мок-ко.

Она не любит дождь. Ей не нравится, как капли падают на кожу, как одежда становится влажной и липкой.

Я оглядываюсь по сторонам, пытаюсь придумать, что делать.

И в этот момент мимо нас проходит Мирон Андреевич.

Он идёт медленно, в одной руке зонт, в другой — ключи от машины, и когда замечает нас, то останавливается. Поднимает брови, осматривает меня, затем Соню, потом снова меня.

— Что, телефон сдох?

— А вы экстрасенс, да?

— Нет, просто наблюдательный.

Он прищуривается, склоняет голову к плечу, будто оценивает, стоит ли продолжать этот разговор.

— Вызывать такси не можете, стоите как потерянные, ребёнок не любит дождь… — он делает театральный жест рукой, словно раскладывает факты по полочкам. — И у меня, как назло, есть машина. Вывод?

Я смотрю на него с подозрением.

— Вы нам предлагаете…

— Да.

— А если я скажу, что мы сами справимся?

Он фыркает.

— Тогда я скажу, что это идиотизм. Вы явно не в настроении шлёпать по лужам, а ребёнок тем более.

Я сжимаю губы, оглядываюсь. Другого варианта нет. Если бы я была одна, я бы отказалась. Но рядом со мной Соня, и её маленькие пальцы уже начинают сжиматься в кулачки, значит, скоро она начнёт нервничать.

Я не могу этого допустить.

Выдыхаю.

— Ладно. Подвезите. Спасибо.

Он усмехается, открывает зонт и шагает к парковке, даже не проверяя, идём ли мы за ним.

— Вот и славно. Хотя я был бы рад посмотреть, как вы продолжите это "мы справимся" под ливнем.

Я закатываю глаза, но Соню беру на руки и иду следом.

Мы садимся в машину, и первым делом я замечаю беспорядок на переднем сиденье — какие-то медицинские бумаги, пустая бутылка из-под воды, упаковка от протеинового батончика, пластиковая карта со странным названием. Мирон Андреевич даже не пытается их убрать, просто кидает всё это в бардачок с ленцой человека, которому плевать на порядок, но ещё больше плевать на чужое мнение. Его движения резкие, но точные, как будто он привык к хаосу и даже находит в нём какой-то смысл.

Я помогаю Соне усесться, пристёгиваю её, а сама сажусь рядом. В салоне пахнет мятой и кофе. Мирон Андреевич молча заводит двигатель.

— Где вас высадить? — спрашивает он, и его голос звучит так, будто он уже знает ответ.

— Фрунзе 15, — отвечаю я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри меня что-то сжимается. — Если вам по пути, конечно.

Он хмыкает, смотрит на меня краем глаза, но трогается с места. Его взгляд — холодный, оценивающий, как будто он видит не только меня, но и всё, что я пытаюсь скрыть.

— Значит, живём по принципу "если не по пути, выпрыгнем на ходу"? — его голос звучит с лёгкой насмешкой, но в ней нет злобы. Скорее, это просто констатация факта.

— Я просто вежливая, — отвечаю я, чувствуя, как моё раздражение начинает подниматься. Почему он всегда должен быть таким… резким?

— Нет, — фыркает он, нажимая на газ. — Вы просто гордая.

Я глубоко вдыхаю, решаю не реагировать. Сейчас не время для споров. Соня сидит сзади, её пальцы перебирают край куртки, и я знаю, что она чувствует моё напряжение. Она всегда чувствует.

На улице льёт так, что дворники еле справляются с потоком воды. Мирон ведёт уверенно, одной рукой, вальяжно, будто всё это его никак не касается. Его спокойствие раздражает и одновременно успокаивает. В салоне тишина, только Соня еле слышно повторяет что-то под нос, перебирая пальчиками край куртки.

— Она всегда такая? — спрашивает он, не отрывая глаз от дороги.

Я поворачиваюсь к нему.

— О чем вы?

— Такая тихая.

Я опускаю глаза на Соню. Она сидит, уставившись в окно, её губы шевелятся, но звуков почти нет. Дочь в своём мире, где всё понятно и предсказуемо.

— Не всегда. Когда ей хорошо — она тихая. Когда ей плохо — она кричит. Тут всё просто, — отвечаю я, чувствуя, как в горле комок. Это всегда больно — говорить о её особенностях, как будто я предаю её, выставляя напоказ её слабости.

Он кивает, но ничего не говорит. Его молчание — это не просто отсутствие слов. Оно какое-то… тяжёлое, как будто он знает больше, чем говорит. Мы едем несколько минут, и вдруг он, не отрывая глаз от дороги, спокойно бросает:

— Как давно ваш муж не участвует в её жизни?

Я едва не давлюсь воздухом.

— Что?

— Ну, вы же не одна её растите, правда? Или уже одна?

— Это не ваше дело, — отвечаю я, чувствуя, как моё раздражение перерастает в гнев. Кто он такой, чтобы задавать такие вопросы?

— Вы правы, — соглашается Мирон, но в его голосе нет ни капли сожаления.

И снова тишина. Но теперь она другая, напряжённая. Он знает. Знает, что я одна. И, что хуже, его это не удивляет. Я опускаю голову, смотрю в окно, стараюсь не думать, что посторонний человек за десять минут увидел в моей жизни то, что я так долго пыталась скрыть даже от себя.

Мы подъезжаем к моему дому, дождь всё так же барабанит по крыше машины, стекает ручьями по окнам, и в этом сером, промокшем мире мне на мгновение кажется, что внутри этой машины теплее, чем за её пределами. Соня устала, её веки уже наполовину опущены, пальцы всё ещё перебирают ткань куртки, но движения замедляются. Я не хочу её будить, не хочу сейчас ни с кем разговаривать, хочу просто подняться домой, укутать её в тёплое одеяло и позволить себе хотя бы минуту тишины.

— Спасибо, — говорю я, глядя прямо перед собой, не поворачивая головы.

— Не за что, — спокойно отзывается Мирон Андреевич.

Прежде чем успеваю ответить, резкий звук удара об металл разрезает тишину. Дверь машины распахивается с такой силой, что я инстинктивно прижимаю Соню ближе к себе. Сердце начинает биться так громко, что я едва слышу собственные мысли.

— Ты охренела?! — голос Сергея звенит от гнева, мокрые пряди волос падают на его лоб, а глаза сверкают злостью. Он похож на человека, который на грани срыва. Его лицо искажено яростью, и я чувствую, как страх сжимает мне горло.

— Ты, значит, тут с мужиками катаешься, когда у нас сын пропал?!

Мир на секунду перестаёт существовать. Я не понимаю, что он только что сказал. Слова звучат как эхо, отдаваясь в голове, но их смысл не доходит до меня.

Он говорит о Диме? И что значит «пропал»?!

Глава 17

Мир сужается до одной точки, сердце громко стучит в ушах, и я не могу дышать. Кажется, будто всё вокруг — лишь туманная завеса, свкозь которую едва можно различить очертания реальности. Каждый удар сердца отдаётся в висках, как тяжёлый молот, а в груди — пустота, которая вот-вот поглотит меня целиком. Такое ощущение, будто земля уходит из-под ног, а я падаю в бездну, где нет ни времени, ни смысла.

— Что ты сказал? — мой голос срывается, звучит чужим, хриплым, как будто это не я говорю, а кто-то другой. Руки леденеют, пальцы цепенеют.

Сергей стоит передо мной мокрый, взбешённый, его лицо перекошено от злости. Вода стекает с его волос, капли падают на куртку, но он, кажется, даже не замечает этого. Его глаза горят, как угли, а губы подрагивают от ярости. Кажется, еще немного и он набросится на меня.

— Что значит пропал: «наш сын пропал»?! — мой голос звучит громче, чем я планировала.

— Не отвечает на звонки, нигде его нет! Уже почти два часа!

Меня бьёт током. Голова кружится. Два часа назад пропал мой сын, а я даже не знала. Я была с Соней, я была в реабилитационном центре, я… Я не знала.

— И ты только сейчас мне сообщил об этом?! — мой голос дрожит, почти срываясь на крик. Но я не могу остановиться. Внутри меня что-то рвётся.

— А я, что, должен был тебе докладывать?! — орёт Сергей, его глаза сужаются, как будто он смотрит на врага. — Где ты вообще была?! Я звонил тебе миллион раз, у тебя, телефон недоступен!

Пытаюсь восстановить дыхание, но оно сбивается, как будто мне не хватает воздуха. Слёзы подступают к глазам, но я не могу позволить себе заплакать.