Развод. Цена многодетного счастья (СИ), стр. 17

Хочу что-то сказать, оправдаться, взорваться, объяснить все, но вместо этого просто молчу, потому что всё, что Мира говорит, — правда. И я знаю это, знаю слишком хорошо.

Мира выдыхает, проводит рукой по лицу, как будто устала от этой бесконечной битвы, которую мы оба не можем выиграть. Среди нас нет победителей, есть только руины того, что когда-то было семьёй.

— Я не хочу больше этой войны, Серёжа. Мне и без тебя тяжело.

Она отворачивается, и это почему-то бьёт сильнее, чем её слова, крики и всё, что она могла бы сказать, потому что Мира сдаётся… Но не так, как я ожидал — не признавая свою слабость, а просто отказываясь продолжать это бессмысленное сражение.

Я больше не часть ее жизни.

Где-то в глубине мне хочется крикнуть, сказать, что она не права, что я не бросал их, что всё не так просто… Но вместо этого я разворачиваюсь, хватаю куртку, чувствуя, как по спине ползёт холодная волна осознания. Я действительно не могу оставаться здесь больше.

— Я заберу детей после школы.

Мира не отвечает. Я не жду, пока она что-то скажет. Просто выхожу, захлопываю за собой дверь.

Честно, я не помню, как добрался до стоянки у школы. Время, проведенное в переживаниях и раздумьях, проходит так, будто и не было его.

Сжимаю руль, глядя на двери школы, сердце глухо стучит в груди, гнев ещё не улёгся после разговора с Мирой, но его накрывает что-то другое, не менее неприятное — тревога. Я не знаю, как они отреагируют, не знаю, захотят ли сесть в машину. Но знаю одно — они мои дети, и я имею право быть с ними. Несмотря ни на что.

Маша выходит первой, плечи напряжены, волосы слегка растрёпаны, рюкзак висит на одном плече. Даже с такого расстояния я вижу, как её лицо тут же мрачнеет, когда она замечает меня. Маша останавливается, что-то быстро говорит Диме, тот тоже поднимает голову, замечает меня, хмурится, губы плотно сжаты, но я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки.

Дело плохо.

Я выхожу из машины, распахиваю двери, ощущая, как внутри меня что-то сжимается, когда они остаются стоять на месте, не делая ни шага ко мне.

— Что ты здесь делаешь? — первая говорит Маша, голос её напряжённый, она стоит так, словно готова развернуться и уйти обратно в школу, лишь бы не подходить ближе.

— Я приехал за вами.

— Зачем?

Я глубоко вдыхаю, заставляю себя сдержаться, не показать, что меня это задевает, хотя задевает, ещё как. Пытаюсь говорить спокойно, без раздражения и накопившейся злости. Я знаю, что если буду давить, они просто развернутся и уйдут.

— Потому что мы семья, и мне нужно проводить с вами больше времени.

Дима хмурится сильнее, машинально поджимает губы, а Маша качает головой, скрещивает руки на груди и смотрит на меня так, как никогда раньше. С холодом, отчуждением и каким-то вызовом, которого я не ожидал увидеть в её глазах.

— Реально? — дочь усмехается, но этот смех пустой, без тени радости или намёка на доверие. — А чего это ты вспомнил об этом только, блин, сейчас?

Сжимаю челюсти, понимаю, что ей хочется меня уколоть, сделать больно. Но я не собираюсь отступать, сдаваться, поэтому делаю шаг вперёд, забираю рюкзак у Димы из рук, кладу его на переднее сиденье, показывая, что выбора у них нет.

— Садитесь. Мы едем.

— Нет.

— Да.

Мы меряемся взглядами. Чувствую, как между нами натягивается невидимая струна. Но я не уступлю, потому что если сделаю это сейчас, то они никогда больше не сядут ко мне в машину.

— Я не буду тебя заставлять, но ты знаешь, что мама не станет запрещать вам видеться со мной. Можешь злиться, игнорировать меня, можешь даже не разговаривать. Но ты сядешь в машину, потому что я твой отец.

Маша поджимает губы, потом резко разворачивается, садится на заднее сиденье и хлопает дверью так, что стёкла дребезжат.

Я перевожу взгляд на Диму, он колеблется, но тоже садится, а когда я закрываю за ним дверь, чувствую облегчение, смешанное с горечью.

Сажусь за руль, поворачиваюсь к ним и спокойно, чётко, без лишних эмоций говорю:

— Теперь я буду с вами гораздо чаще, чем раньше.

Маша отводит взгляд в окно, Дима закусывает губу, но никто из них не говорит "не надо", и я понимаю, что это уже маленькая победа.

Глава 14

На протяжении следующей недели я каждый день забираю детей из школы. Паркуюсь неподалёку, жду, как ни в чём не бывало, и когда они выходят, открываю перед ними двери машины, не спрашиваю, поедут они со мной или нет, просто ставлю перед фактом.

Маша всё ещё смотрит на меня холодно, колко, с вызовом. Каждый раз она садится на заднее сиденье с таким видом, будто делает мне одолжение. И закатывает глаза, когда я спрашиваю, как прошёл её день. Но это не повод сдаваться.

Дима медленно, но меняет свое отношение ко мне. Сначала он тоже держится настороженно, говорит коротко, сжимается. Но уже на третий день я вижу, как сын перестаёт быть таким напряжённым, как иногда смотрит на меня без злобы, как в уголках его губ мелькает улыбка, когда я смеюсь над чем-то, что ему самому кажется забавным.

Я трачу деньги на них. Делаю то, что, по мнению Миры, не совершал раньше. Мы ходим по торговым центрам, я покупаю им всё, что они хотят. Вожу их в кино, в парки развлечений, в кафе, где они могут заказать самые дорогие десерты и коктейли. Я покупаю Диме новые кроссовки, хотя старые ещё целые, потому что заметил, с каким восторгом посмотрел на них. Беру Маше наушники, которые она давно хотела, даже не дождавшись просьбы, просто ставлю перед ней коробку и, конечно же, не слышу "спасибо", только фырканье и "Ну, хоть на этот раз не сэкономил".

Но я вижу, как она пользуется ими в машине.

Временами перед глазами всплывает Соня. Это не просто воспоминание, а целый мир, который я стараюсь держать на расстоянии, но который всё равно находит меня, проникает в мысли.

Её большие, внимательные глаза, которые всегда смотрят куда-то в душу, будто видят то, что недоступно остальным. В них столько глубины, столько невысказанного, что иногда мне кажется, будто она знает обо мне больше, чем я сам. Но это лишь иллюзия. Соня живёт в своём мире, и этот мир — загадка, которую я так и не смог разгадать.

Её руки, сжимающие что-то маленькое и важное для неё — может, игрушку, может, камешек, который она нашла на прогулке и теперь носит с собой, как сокровище. Для неё это не просто предметы, а части её вселенной, где всё имеет своё место, свой смысл, свой порядок. Её мир завязан на привычках, ритуалах, на матери.

Мира — её якорь, её опора, её проводник в этом хаотичном, шумном мире, который так часто пугает Соню. А я? Я остаюсь на обочине, наблюдая со стороны, не зная, как войти в этот мир, как стать его частью.

Я не беру её с собой. Не зову её. Я её избегаю.

Эти мысли, как шипы, впиваются в сознание, вызывая чувство вины, которое я стараюсь заглушить, но оно всегда возвращается. Соня остаётся со своей матерью, потому что я не знаю, что с ней делать. Я не знаю, как быть с ней, как понять её, как помочь. Она сложная. Она другая.

Её реакции, эмоции, поведение — всё это выходит за рамки моего понимания. Она может кричать, если что-то идёт не по её сценарию, может испугаться, если вокруг слишком много людей, может потеряться в толпе, если что-то выбьет её из привычного порядка. И я, её отец, чувствую себя беспомощным, словно стою перед закрытой дверью.

Мира знает, как с ней справляться. Она годами выстраивала её мир, изучала её приступы, её триггеры, знала, как успокоить, как предотвратить истерику, как оградить её от шума, суеты, хаоса.

Я нет. Оставался рядом, но всегда говорил себе, что этим занимается Мира. Она — её мать, она знает лучше. Я же был занят работой, своими делами, своими отговорками. Думал, что моя роль — обеспечивать, защищать, быть где-то на втором плане. Но сейчас, когда я думаю о Соне, мне становится стыдно.

Стыдно за то, что я избегаю её и стесняюсь на людях. Стыдно за то, что мне проще оставить её с Мирой, чем попытаться понять, как с ней быть. За то, что я, её отец, не могу найти в себе сил, терпения, чтобы найти с ней общий язык.