Развод. Цена многодетного счастья (СИ), стр. 14

Я прихожу в МФЦ, беру талон, сажусь на диванчик, закрываю глаза, но тут же открываю их снова, потому что боюсь, что если задремлю, то не услышу свою очередь, потому что сон сейчас — это роскошь, а мне нельзя роскоши, мне нужно успеть всё, мне нужно выйти из этой проклятой ямы, в которую я угодила.

Слышу свой номер и подхожу к окошку. Кладу на стол собранные бумаги, чувствую, как сотрудница скользит по ним взглядом. Затем поднимает глаза на меня и на мгновение задерживается, будто считывает, сколько усталости у меня на лице и бессонных ночей у меня за спиной. В её взгляде мелькает что-то похожее на сочувствие.

— Вы уверены?

Я смотрю на неё и понимаю, что никаких сомнений не осталось.

— Абсолютно.

Она кивает, ставит штамп, и вот она — ещё одна точка в истории. Финальный шаг. Дверь, за которой нет возврата.

Через месяц мы больше не будем мужем и женой. И я очень надеюсь, что Сергей не будет вставлять палки в колеса, а сделает все цивилизованно.

Выхожу на улицу, щурясь от яркого дневного света, от которого режет глаза, чувствую, как наваливается усталость, накатывает тяжёлой волной. Хочется сесть прямо здесь, на лавку, закрыть глаза и просто забыться, хотя бы на пару часов отключиться от всего. Но я знаю, что этого не будет, потому что день только начался, меня ждёт Соня, а вечером снова смена.

За это время Сергей ни разу не звонит. Не пишет. Не появляется в доме. Он просто исчез.

Для нас — для своих детей, той семьи, которую он когда-то называл самым главным в жизни — он словно испарился, будто этих двадцати лет не было, будто Маша, Дима и Соня для него — не кровь и не плоть, а просто прошлый этап, который можно оставить позади, как надоевшую историю.

Не знаю, что он сказал себе, чтобы оправдать это. Может, он убедил себя, что я сильная, справлюсь, что дети не так уж в нём нуждаются, что они сами когда-нибудь поймут его выбор. Или думает, что они привыкнут, что примут, что это не его ответственность — как они переживут его уход.

Но я знаю одно. Это — точка.

Не измена. Не то, что он жил двойной жизнью. Не его желание быть с другой женщиной. А именно его наплевательское отношение к нам.

Я, наверное, смогла бы простить, как-то это принять, если бы Сергей хоть раз за эту неделю пришёл и нормально объяснился, постарался бы быть хорошим отцом, осознав свои ошибки. Хотя бы попытался бы что-то изменить. Но он просто оставил нас.

Я не хочу его ненавидеть, но где-то глубоко внутри ненависть всё-таки растёт.

Каждый день, когда я засыпаю на ходу, едва переставляя ноги, когда работаю ночами, а утром беру ведро и тряпку, когда считаю деньги и понимаю, что без Лиды мы бы уже не могли даже поесть, — эта ненависть произрастает, как сорняк.

Сергей знал, что у меня нет никакой финансовой подушки, нет запаса денег. Что я всегда занималась детьми, потому что так было нужно, потому что он работал, а я держала семью. Он знал, что после его ухода у нас ничего не останется.

Но даже это его не остановило.

Глядя на банковское приложение, на цифры, которые уменьшаются, меня накрывает волной злости, тяжёлой, разрывающей.

Если бы не Лида и её деньги, которые мне всё равно придётся отдавать, мы бы уже пропали.

Может, именно этого Сергей и ждал? Чтобы я сломалась, чтобы сама позвонила, попросила его вернуться, признала, что не справляюсь?

Сжимаю кулаки.

Нет.

Я справлюсь. Без него. Вопреки ему.

Глава 12

Сергей

Я жду звонка от Миры, будучи уверенным, что она не справится.

Мира всегда была сильной, но не настолько. Не для такой жизни. Она никогда не работала, не зарабатывала сама, потому что это был мой долг — обеспечивать семью. А её — держать дом, заботиться о детях, о порядке, о быте, о том, чтобы всё работало, как часы. Она привыкла, что деньги есть, что счета оплачены, что холодильник заполнен. У неё никогда не было реального понимания, каково это — тянуть всё одной.

Потому что всё это время рядом был я.

Я приносил деньги, был основой, на которой держался дом. Вся эта устоявшаяся система, когда я ушёл, должна была рухнуть.

Был уверен, что она позвонит.

Что через день, два, три, неделю максимум, когда деньги закончатся, когда ей нечем будет заплатить за Сонины занятия, когда станет по-настоящему тяжело, она осознает, что без меня не выживет, наберёт мой номер, и в её голосе будет усталость, растерянность, просьба.

Она скажет, что нам нужно поговорить. Наконец-то признает тот факт, что я важен и нужен ей.

Но проходит неделя. А Мира по-прежнему молчит.

Я смотрю на телефон каждый день, просматриваю последние звонки, ловлю себя на том, что жду её имени на экране, на секунду даже кажется, что вибрирует телефон, но когда проверяю — ничего.

Мира не звонит. А сам я набирать не хочу. Да и зачем? Выгнала — пусть сама справляется.

Но отчего-то я все равно упорно жду. И начинаю злиться на неё. На упрямство Миры, на её чертову гордость. На то, что она всё ещё не сдалась, хотя уже должна была.

Она ведь всегда зависела от меня. Так почему сейчас ведёт себя так, будто я ей не нужен? Что, если…

Я останавливаю себя. Не может быть. Но что-то внутри начинает грызть меня.

Марина же за это время меняется. Или, может, я просто начинаю видеть её настоящей?

Сначала всё было легко. Улыбки, нежность, тёплый взгляд, в котором я видел восхищение. Рядом с ней я чувствовал себя мужчиной — не просто добытчиком, не частью уставшего семейного механизма, не вечным виноватым, который «устал», «не помогает», «слишком холоден». С Мариной было иначе — она не требовала, не грузила, не упрекала, просто принимала меня таким, какой я есть.

Но со временем эта лёгкость куда-то исчезает.

Я начинаю слишком зацикливаться на мелочах. Дом не прибран, хотя у неё только один ребёнок, а не трое, как у Миры. Грязная посуда в раковине, на полу разбросаны игрушки, кое-где пятна от сока. Телевизор орёт без остановки, потому что Никитка с утра до вечера сидит перед экраном, уставившись в бесконечные мультики.

Я прохожу в кухню — там бардак. Стол завален какими-то бумажками, упаковками из-под печенья, на плите ничего нет. Запах еды тоже отсутствует, вместо него в воздухе чувствуется затхлая смесь духов, сигаретного дыма с балкона и чего-то сладкого, липкого, застарелого.

Марина сидит на диване, закинув ноги на подлокотник, уткнувшись в телефон. Её взгляд ленивый, рассеянный, пальцы медленно пролистывают экран.

Войдя в зал, смотрю на неё секунду, потом снова в сторону кухни, на Никитку, который сидит в пижаме, хотя уже вечер.

— Ты же дома весь день, — говорю я, проходя вглубь гостиной. — Почему не приготовила ничего?

Она моргает, как будто только сейчас замечает меня, словно я — просто ещё один раздражающий фактор, отвлекающий её от экрана.

— Я устала.

— От чего? — я хмурюсь.

— Серёж, я тоже устаю, — она закатывает глаза, раздражённо морща нос, — у меня ребёнок, я не могу стоять у плиты целый день! Посмотри в холодильнике, там вчерашние макароны должны были остаться.

Я бросаю взгляд на Никитку. Он даже не двигается, только сидит, уставившись в экран, рядом с ним валяются крошки от печенья, фантики, наполовину выпитый пакетик сока.

— Он хотя бы ел что-то нормальное?

Марина тяжело вздыхает, словно я снова начинаю её грузить какими-то претензиями.

— Конечно, ел. Я ему утром кашу заварила, потом перекус. Макароны он не стал есть.

— То есть нормального обеда у него не было?

Её раздражение нарастает.

— Серёж, ты серьёзно? Ты за этим пришёл? Или ты просто устал после работы и ищешь, к чему придраться?

Я сжимаю зубы.

— Я устал, потому что работаю.

— А я, значит, целый день ничего не делаю?

Не отвечаю сразу. Снова иду в кухню, открываю холодильник, осматриваю его содержимое. Почти пусто. Половина бутылки сока. Прокисшее молоко. Сыр, которому, похоже, уже недели две. Баночка йогурта. Ну и те самые макароны, за сутки превратившиеся в слипшееся нечто.