Книжный бойфренд 2 (ЛП), стр. 18

— Тебе необязательно говорить об этом прямо сейчас, — тихо произносит она, а я лишь киваю, стремясь закрыть эту тему. Но она не отпускает меня. Даже когда Мила уходит в соседнюю комнату, я остаюсь наедине с собой — между светом холодильника и окном, — я вновь и вновь возвращаюсь мыслями к тому «медведю», который на самом деле вовсе и не медведь.

А вдруг она права?

Вдруг я больше никогда не позволю никому проникнуть так глубоко, чтобы это стало чем-то большим, чем эксперимент, чем ночь на вечеринке, чем шутка, которую пересказывают поутру?

Все привыкли считать, что сердце — всего лишь мышца.

Однако я знаю, что сердце — это орган, который способен заболеть так, что уже не излечится, пусть окружающие и продолжают в это не верить.

Близость стала для меня чуждой. Но порой я задумываюсь: возможно, я должна попытаться, хотя бы ради тех, кто в нее все еще верит.

ГЛАВА 15

Люсьен

Посреди ночи я закрываю за собой входную дверь. Тишина накрывает меня, словно тяжелый занавес. Отголоски вечеринки превращаются в бессмысленное эхо где-то в глубине сознания. Я бросаю маску на диван и достаю из холодильника бутылку вина. Четкими движениями ставлю бутылку на стол и аккуратно выравниваю, пока она не оказывается строго параллельно его краю. Этот маленький акт контроля приносит успокоение.

Первые два бокала опустошаются быстро, скорее как ритуал, нежели ради удовольствия. Потом накатывает усталость, глухая, вязкая тяжесть в ногах и под кожей, будто кто-то наполнил мои вены ватой.

Я укладываюсь на ковре, сил подняться в спальню совсем не хватает. Отталкиваю телефон подальше, и он замирает на самом краю стола, балансируя на грани падения. Я понимаю: все это уже слишком. И все же не могу смириться с тем, что просто нахожусь здесь. Свет из окна ложится грязными полосами на комнату — на мое тело, на опустевшие бокалы, на лицо. Даже в собственной гостиной нет ни капли уединения.

В местах, где прошло мое детство, жизнь сводилась к двум вещам: жесткости и лишениям. Тепло встречалось редко, а те, кто осмеливался просить слишком многого, быстро узнавали, насколько ледяным может оказаться мир. Ошибки не прощались, а слабость неизбежно вела к унижению. Я понял очень рано, что никто не примчится на помощь. Потому учишься держаться прямо, даже когда внутри давно уже лежишь на земле.

Я беру телефон и снимаю защитный чехол. Под ним лежит фотография, потрепанная, со складками, напоминающими шрамы и с краями, истончившимися до состояния пергамента. На снимке мальчик стоит между родителями; их лица сияют удовлетворенностью, которая теперь кажется мне насмешкой. Сколько раз я сжимал в кулаке этот снимок, и все равно снова его разглаживал. Боль от его созерцания довольно острая, но она не позволяет мне отключиться. Это единственное, что у меня осталось.

Моя погоня за тем мальчиком завершится лишь тогда, когда я навсегда уничтожу его улыбку, а заодно и улыбки его родителей. Именно они превратили меня в того, кем я являюсь сейчас. В пустую оболочку, переполненную ненавистью. Каждый их вздох крадет частицу моей жизни.

Порой ночами мне хочется просто обо всем позабыть. Но сегодня один из тех вечеров, когда я жажду вытащить все на поверхность. Всю мерзость, что накопилась в моей жизни, и вглядываться в нее, как в спрута, обвившего мои внутренности.

Пустота меня не пугает. Я боюсь лишь мысли, что в ней может что-то остаться. Я мог бы снова выйти, сесть в машину и бесцельно кружить по городу, где бездомные дышат сквозь пластиковые пакеты, а каждый второй шатается в ночном, пьяном угаре. Но нет — я выбираю оставаться здесь, отсчитывая мгновения до рассвета.

Позже, в давящей темноте, когда я валюсь в постель, воспоминания, как обычно, безжалостно терзают мой разум. И вдруг сквозь дымку проступает ее лицо. Розмари. Ее чарующие губы, пронзительный взгляд, завораживающий аромат. Все настолько прекрасно, что реальность словно начинает трещать по швам. Было ли наше свидание всего лишь случайностью?

Вряд ли.

Она — ключ ко всему.

Но время работает на меня. Пока нет нужды торопиться, не раньше, чем Мила исчезнет из виду.

Только тогда начнется игра.

Одержимость и преследование (существительные)

о-дер-жи-мость | пре-сле-до-ва-ни·е

Это состояние, в котором мысли прочно закрепляются и шаг за шагом заполняют сознание, пока в нем не остается пространства для чего-то другого. Одержимость — бесконечное повторение одних и тех же представлений, тревожное кружение вокруг одного человека, который становится незыблемой опорой бытия. Ее подпитывают тоска, стремление все контролировать и обманчивая уверенность, что без этого человека жизнь теряет ценность.

Преследование — поступок, порожденный внутренней одержимостью. Оно подразумевает слежку, наблюдение, ожидание в засаде, нарушение любых границ, как очевидных, так и скрытых. Это неуклонное приближение, беспрестанное вторжение в чужую жизнь. Для преследователя это непреодолимое влечение; для жертвы — невидимые оковы.

За внешним проявлением заботливого интереса скрывается разрушительная энергия, последовательно уничтожающая любую дистанцию. Одержимость и преследование — не знаки любви, а тяжкие цепи, которые постепенно душат жертву, превращая ее в безвольную собственность.

Какое значение ты вкладываешь в понятие одержимости?

Вэйл

Одержимость? Это не то чувство, что выбирают по собственной воле. Это вихрь, разгорающийся внутри до тех пор, пока не поглотит все остальные стремления. Это мысль, не знающая покоя, бесконечное вращение вокруг единственного лица, единственного голоса, единственного вздоха. Это не влюбленность. Это полное поглощение.

Я называю это чистотой фиксации. В то время как остальные распыляются на тысячи мелочей, одержимый видит лишь одну цель. Лишь одного человека. Он не просто наблюдает за ней. Он исследует. Каждое движение, каждое слово, каждый вздох складываются в партитуру мелодии, доступной лишь его слуху. И рано или поздно он исполняет эту мелодию лучше, чем она сама.

Одержимость — отнюдь не слабость. Это кристальная ясность. Она превращает человека в источник, а меня — в единственного, кто утоляет жажду из этого источника. Она не признает отвлечений, дистанций, границ. То, что другие именуют любовью, — лишь едва тлеющий огонек.

Одержимость — это пожар, пожирающий все без остатка, пока не останется ничего, кроме нее и меня. Многие нарекают это болезнью. Я же называю истиной. Ибо что может быть чище, что может быть правдивее, чем жажда обладать всем в человеке? Его слезами, его криком.

Одержимость — не преступление. Одержимость представляет собой совершенство.

Факты

Убийца (существительное)

у-бий-ца

Это человек, который переходит черту, о существовании которой остальные лишь рассуждают. Он отнимает то, что представляется нерушимым — саму жизнь — и уничтожает ее. Убийца — вовсе не монстр из древних легенд, а обычное лицо в людском потоке, сосед или даже приятель. Его инструмент не обязательно клинок или пистолет. Иногда это время, яд, молчание или краткий миг принятого решения.

Его след — неизгладимая пустота. Тишина, которой уже не суждено наполниться звуками, тело, навсегда утратившее дыхание, и реальность, изменившаяся безвозвратно. В сердце убийцы не всегда горит ненависть. Иногда там лишь бездонная пустота. Иногда — непоколебимая убежденность. А иногда — всепоглощающая жажда.

Но вне зависимости от мотивов именно он обрывает жизненную нить. И в то время как окружающие продолжают недоумевать, как человек способен на это, он уже давно совершил свой поступок.

Что делает человека убийцей?

Вэйл

Убийца — не просто человек, отнимающий жизнь. Это тот, кто решается переступить черту, на которую большинство лишь взирает со стороны, находясь в безопасности.