Книжный бойфренд 2 (ЛП), стр. 13

— Что, блядь, за мерзость! — срываюсь я, теряя терпение.

Некоторые останки прилипли к столу, другие застряли в волосах. Приходится рывком вырывать пряди. Они с треском отделяются от кожи головы, мокрые клочья волос с кусочками ткани остаются на моих перчатках. Под ними — еще больше этой массы: теплой, зловонной. Я сгребаю ее лопатой в ведро.

Закончив с ней, оборачиваюсь к нему.

Старый ублюдок лежит на спине посреди бетонного пола. Кожа все еще натянута, молочно-мутные глаза полуоткрыты. Я хватаю его под мышки, тяжесть неподатливая и вязкая. Когда поднимаю, из его горла вырывается влажный хрип. Похоже, воздух выдавливается из легких.

— Стоило бы затолкать ему в глотку мятную конфету. От него так мерзко воняет.

Я швыряю его на грязный стол. Удар заставляет металлические прутья дрожать, глухой стук разносится по помещению. Кровь, скопившаяся в нижних частях тела, проступает сквозь швы кожи и тонкими струйками растекается по поверхности.

Нож идет не так легко, как с Аннабель. Кожа сопротивляется, так как плоть плотнее и эластичнее. Каждый разрез приходится делать глубже.

Я продолжаю резать, и кровь течет без конца. Вес конечностей тянет вниз, пока я отделяю их от туловища. Кости трескаются, хрящи громко хрустят.

Я беру руку, шутливо машу ею — будто приветствую самого себя — и укладываю в черный мусорный мешок. Следом отправляются ноги, они тяжелее и сильнее сопротивляются. Чтобы отделить голову, приходится нанести три мощных удара топором, пока позвонки не сломаются. Разрез получился аккуратным, но из шеи по-прежнему сочится кровь.

— Блядь, — выдыхаю я, измученный и раздраженный всей этой дрянью. Но нужно продолжать.

Органы извлекаю по одному, в отличие от Аннабель, они тяжелые и склизкие. Каждое движение в мешке заставляет пластик хрустеть. Конечности, торс, голова — все отправляется в ящики, застеленные двойной пленкой, чтобы ничего не просочилось наружу.

Все, что осталось на столе, сгребаю лопатой в последний мешок. Волокна мяса, лоскуты кожи, останки. Крепко завязываю узел и ставлю мешок к остальным. Черные мешки и запечатанные ящики выстраиваются у стены. Пол влажный, отливает темным блеском.

Я наклоняю голову, тяжело дыша. Перчатки пропитались влагой от работы. Из ящиков и мешков все еще просачивается трупная жидкость. Она стекает мутными ручейками по бетону, собираясь в темные лужицы.

Пиздец! Я думал, двойная пленка послужит надежной защитой. Едкий, сладковато-гнилостный запах разъедает дыхательные пути. Отвратительно. Все нужно немедленно погрузить в машину. Я резко выдыхаю и поднимаю первый мешок. Тяжесть тянет руки, масса внутри колышется и глухо булькает. Я тащу груз наружу, а затем загружаю в багажник.

Обратно в подвал. Снова хватать, снова тащить. Ящики, мешки, каждый набит мясом, костями и тем, что осталось.

Постепенно все уложено. Машина заполнена до краев.

Я возвращаюсь в подвал. Запах въелся намертво. Кровавые следы тянутся по полу, словно тонкие линии; лоскуты кожи прилипли к металлическим прутьям стола, в щелях застыла темная, засохшая слизь. Эту мерзость нужно убрать.

Из смежного помещения достаю ведро, наполняю водой и добавляю отбеливатель. Резкий запах тут же пробивается сквозь смрад разложения.

Я скребу пол, вдавливая щетку в каждую щель. Красные разводы стекают в серую, грязную жижу. Снова и снова выжимаю тряпку, приношу свежую воду и продолжаю. Это утомительно, но скоро все будет готово.

Я тщательно протираю стол, лезвием удаляю последние следы, пока не обнажается чистый металл. После этого перехожу к следующему этапу: обрабатываю стены, пол, сток — пока не исчезает даже малейшая капля. Работа кажется бесконечной. Каждый квадратный сантиметр обязан быть безупречно чистым, а каждая улика полностью уничтоженной.

Когда я выключаю свет в подвале, ночь уже плотным, тяжелым покрывалом окутывает все вокруг. Запах отбеливателя въелся в одежду и настойчиво бьет в ноздри, пока я поднимаюсь по ступеням. Белые, неутомимые личинки по-прежнему струятся тонкими ручейками. Что-то ползет по запястью. Я сжимаю пальцы, ощущаю хруст под ногтями и небрежно стряхиваю остатки на штанину.

Багажник ждет — распахнутый, до краев набитый черными мешками и ящиками, неподвижными и безмолвными. Я захлопываю крышку; глухой удар разносится эхом. Обхожу машину, открываю дверь водителя и опускаюсь на сиденье. Короткий поворот — двигатель оживает, а вместе с ним включается и радио.

И тут появляется она. Песня, которая, словно незваный гость, втискивается между сиденьями:

can't help falling in love — elvis presley

Мелодия льется мягко, почти невесомо, неся в себе чистоту, которая резко контрастирует с тем, что покоится в грузовом отсеке. Она пронизывает салон и ложится на каждую вибрацию воздуха, сливаясь с металлическим запахом и сладковато-гнилостным послевкусием трупной жидкости, все еще прожигающим мои ноздри.

Я усмехаюсь.

— Какая дрянь, — бормочу я, но песню не выключаю. В каком-то смысле она подходит.

Улицы пусты. Фонари проплывают мимо с ровной периодичностью. Каждый световой круг на мгновение приоткрывает вид в грузовой отсек, туда, куда никому не следует заглядывать. Я покидаю город, направляясь в темноту, на север, где асфальт постепенно становится все более неровным. Там меня ждет свалка металлолома.

Она укрыта между ржавыми железнодорожными путями и заброшенными складскими ангарами. Официально она закрыта, но неофициально доступна для людей вроде меня. Однажды я помог ее владельцу выбраться из цифровой западни.

Его дочь стала жертвой взлома телефона. В скрытой папке обнаружились видео и фото, которым лучше было никогда не видеть дневного света. С тех пор он знает, что он мне обязан. И знает, что я никогда ничего не забываю.

Я медленно въезжаю через скрипучие ворота, мимо гор искореженных кузовов и замасленных блоков двигателей.

Нахожу место у поваленной стенки контейнера, паркуюсь, открываю водительскую дверь и выхожу. Прохладный утренний воздух бьет в лицо. Щебень тихо хрустит под ботинками, пока я иду к эстакаде. Я прислоняюсь к ржавому металлическому краю, руки глубоко в карманах, и окидываю взглядом хаос из разбитых авто и покореженного металла. На горизонте небо неспешно, умиротворенно переливается новыми оттенками. Солнце пробуждается, но до моего сна еще далеко.

В багажнике покоятся оба тела. К чему их упаковывать? К чему рисковать, разбрасывая кровавые следы, если можно заставить все исчезнуть разом? Полностью. В одной машине. В едином проклятом комке.

В последний раз сажусь в машину, закрываю дверцу и оставляю двигатель работающим. В зеркале заднего вида вижу свое лицо. Ни гордости, ни облегчения. Лишь спокойствие и следы бессонной ночи.

Автомобиль медленно, буквально сантиметр за сантиметром, въезжает на платформу. Когда он окончательно замирает, я вынимаю ключ и выхожу. Какой смысл запирать, если это финал? Палец на мгновение зависает над кнопкой на панели управления. Не из-за сомнений, а скорее по устоявшейся привычке. Затем я все же нажимаю на кнопку.

Машина оживает с глухим рокотом, от которого дрожит бетон под ногами. Грохот усиливается, как только пресс приходит в движение.

Автомобиль стонет, поддается, изгибается и ломается. Из багажника вырывается глухой хлопок. Был ли это звук ломающегося черепа или просто лопнувшего заднего фонаря — значения уже не имеет. Последний звук — протяжный, вязкий треск — чересчур густой, чтобы выглядеть безобидным. А затем все погружается в тишину.

То, что еще недавно было машиной, теперь лишь искореженный блок из стали. Безжизненный, бессмысленный, без единой зацепки. Я слегка наклоняюсь вперед, разглядывая результат. Как легко можно обойти систему и заставить людей исчезнуть.

— Сровнять с землей, — вырывается шепот.

ГЛАВА 12

Розмари

Хэллоуинская вечеринка

Мила смотрит на меня так, словно пытается сложить воедино осколки разбитого стекла, зная, что оно уже никогда не станет целым.