Лекарь Империи 20 (СИ), стр. 9

Все они были агентами Серебряного.

Это была не операция Канцелярии против Архивариуса. Это было что-то противоположное. Архивариус методично, аккуратно, на расстоянии, выводил из строя людей Серебряного — одного за другим, тех, кого он успел вычислить в первые двадцать минут вечера.

И делал это так, чтобы для гостей это выглядело как несчастливое стечение обстоятельств. Сердечный приступ. Эпилепсия. Что-нибудь ещё.

Я поднял голову.

Серебряный стоял в трёх шагах позади меня.

Грим с него никуда не делся, но лицо под гримом стало каменным. Он смотрел поверх моей головы, в дальний угол зала. Туда, где минуту назад в группе из четырёх человек стоял Магистр Демидов.

В углу никого не было.

Я обвёл взглядом зал.

Гости. Дамы. Мужчины во фраках. Барон Штальберг, бледный, стоит у главного стола и не понимает, что происходит. Губернатор и его секретарь. Аркадий Платонович. Лекарские старшины. Ещё лица, ещё лица, ещё лица.

Демидова нигде не было.

Лисьей улыбки не было ни у одной колонны.

Перчаток не было ни у одного фрака.

Он ушёл.

Он использовал банкет как смотр. Он пришёл сюда не за моим слепком и не за прощупыванием — он пришёл собрать и опознать всех людей Серебряного, которых в обычной жизни никогда не увидит вместе в одной комнате. Он опознал и начал убирать.

Прямо здесь. На моей свадьбе.

— Двуногий, — тихо прозвучал в моей голове Фырк. — Двуногий. Этот старый козел сейчас сделал то, о чем я знал только по легендам.

Глава 4

Зал взорвался на пятой секунде.

Не сразу. Сначала была короткая пауза, когда двести человек уже понимают, что происходит что-то непоправимое, но ещё не разрешают себе в это поверить. Дама в розовом продолжала кричать в фойе. Скрипач хрипел подо мной. Официант у второй стойки бился ногами по мрамору. И в этой паузе у двухсот гостей одновременно щёлкнуло.

Кто-то из мужчин у дальнего конца зала рявкнул густым басом «Назад!», и этот крик пробил дыру в общей панике. Толпа хлынула. К главным дверям, к фойе, к выходу на террасу. Кто-то опрокинул стол с ледяными лебедями, и я услышал, как лёд сходит на пол лавиной, как звенят бокалы, как падает поднос с икрой. Дамы кричали тонко и пронзительно, мужчины хрипло, и в этом общем крике уже размазывались отдельные голоса.

Я поднял голову от скрипача.

— Работаем! — крикнул я, и голос у меня вышел такой низкий и плотный. Такого голоса у меня давно не было. Даже на самой жёсткой смене. — Команда! Укладки к тяжёлым! Сдерживать толпу!

Команда услышала.

Я увидел это, не оборачиваясь, потому что услышал. Шаповалов ответил мгновенно, своим генеральским басом, привычным к операционным:

— Стойте! Все стоят! Не давить! Спокойно к дверям! Не давить!

Бас Шаповалова остановил у главных дверей сразу человек двадцать. Я знал, как это работает. На такой голос у людей включается рефлекс из армии, из школы, из больничного коридора. Кто-то остановился, кто-то даже попятился. Кобрук подхватила тут же, ровным канцелярским голосом главврача, привыкшего успокаивать родственников в приёмном:

— Господа, господа. Прошу к боковому выходу. Спокойно. По одному.

Шаповалов держал главные двери. Кобрук разводила толпу к боковому выходу. Я видел краем глаза, как они работают парой — он мощно, она ровно, — и думал в этот момент только об одном: пять секунд назад это были хирург и главврач, а сейчас это были два полевых офицера медицины катастроф, и я не знал, когда они успели в это переключиться.

Я склонился обратно к скрипачу.

— Артём! — крикнул я через зал. — Сюда! Вентиляция! Семён, переходи на следующего!

Артём вырос рядом со мной через две секунды. Он поставил укладку на пол, разломал её одним движением, выхватил воздуховод и, не теряя темпа, опустился у скрипача с правой стороны. Я отодвинулся, освобождая ему голову пациента. Артём отработанным жестом выдвинул нижнюю челюсть, ввёл воздуховод, прицепил мешок Амбу — на всё это у него ушло шесть секунд, я считал.

— Принял, Илья. Держу.

— Семён, — повторил я. — Иди дальше. Тарасов на втором, ты на третьего бери.

Семён убрал руки с груди скрипача, поднялся и побежал. Я увидел, как он на ходу высматривает третьего: в дальнем углу за колонной у служебной ширмы лежал ещё один официант, я не успел его раньше заметить. Семён добежал, упал на колени.

Тарасов в десяти шагах от меня уже работал над агентом-официантом. Я повернул голову на одну секунду — увидел: Глеб обеими руками держал грудную клетку, и у него на запястьях горели жёлтые жгуты Искры. Тарасов работал не как биокинетик, он работал как реаниматолог, у которого Искра поставлена на сердечный массаж в обход рук. Я знал этот его приём. Эффективно, грубо, выматывает донора за полчаса до пустоты, но в крайнем случае — работает.

Зиновьева вынырнула из паникующей толпы. Она опустилась на колени рядом с Тарасовым и заговорила быстро, чётко, отрывистыми фразами клинического разбора:

— Глеб. Зрачки точечные, не реагируют. Слюна с пеной розовая, без запаха. Мышечные подёргивания симметричные. Это не интоксикация. Это центрогенное. У него мозг.

— Понял.

— Вентиляция приоритет. Сердце ты держишь, а дыхание у него ушло.

— Понял.

Чёрное вечернее платье у Зиновьевой задралось почти до колен, по подолу шла белая пенная полоса от того, что она встала коленом в чужую слюну. Она этого не замечала. У неё было лицо ассистента-диагноста на разборе сложного случая, ровное и сосредоточенное, и я в эту секунду понял, что Александра Зиновьева в платье от дорогого портного работает точно так же, как в халате у меня в Диагностическом центре. Платье ничего не меняет.

Я оглянулся в поисках Грача.

Грач стоял в трёх метрах от меня, в стороне от центра событий. У него на лице была та самая холодная, сканирующая маска, какую я у него видел только однажды — когда он проходил конкурс в Диагностический центр. Сейчас эта маска работала на меня. Грач медленно водил глазами по бегущей толпе, и я видел, как он вычленяет.

В толпе у бокового выхода молодой мужчина в белом фраке вдруг стал валиться вбок. Глаза у него закатились, ноги подломились. Никто из бегущих рядом этого не заметил — все смотрели только на двери.

Грач увидел.

Он сделал три быстрых шага наискосок, прошёл сквозь толпу как нож сквозь масло, перехватил падающего за плечи, опустил его на пол не на спину, а на бок, в безопасную позу, и придержал ему голову, чтобы тот не разбился затылком о мрамор. Увидел падающего человека, увидел знакомые симптомы — пену, закатившиеся глаза, конвульсии — и сделал то, что делает любой ординатор-первогодник, когда видит у соседа атипичный приступ. Перехватил, уложил, удержал.

Но падал он у Грача под рукой как агент. Седьмой.

Я повернулся к Нике.

Кристина с Артёмом отошли к скрипачу. У Ники остались Наталья Игоревна и теперь больше никого.

Наталья Игоревна уже работала. Она стояла за спиной Ники, обхватив её одной рукой за пояс, и тащила её спиной вперёд к запасному выходу.

Лицо у Натальи Игоревны больше не было лицом провинциальной библиотекарши. Это было лицо агента категории «А-плюс» из Москвы. Лишь бы и по ней не прошелся ментальный удар.

Ника сопротивлялась, но не вырывалась. Она понимала, что вырваться нельзя, но она упиралась пятками, и я видел, как она оглядывается на меня, на скрипача, на лежащих агентов, на залежащую Зиновьеву в перепачканном платье. Лицо у Ники было, какого я никогда не видел, жёсткое, сухое, с теми же скулами, что у её отца перед операцией.

«Полевой медик» Орлова, ныне Разумовская, рвалась обратно в зал.

Я поймал её взгляд через десять метров паники, но не сказал ничего вслух. Я только посмотрел на неё и одной мыслью, одной короткой и самой плотной мыслью, какая у меня осталась без сонара, передал ей всё.

«Уходи».

Ника замерла на полсекунды. Потом без лишнего движения положила левую руку на свой ещё плоский живот. Этот жест у неё пошёл из глубины, из того места, куда паника и долг не достают. Полевой медик у неё внутри уступил матери. Ника перестала сопротивляться. Она поняла мою мысль без слов.