Лекарь Империи 20 (СИ), стр. 39

Двери лифта разъехались на первом этаже. Коридор отделения лучевой диагностики встретил нас кондиционированным холодом. Керим-бей шёл за нами в трёх шагах, и его присутствие за спиной ощущалось как постоянная, ровная тяжесть чужого внимания.

Константин ждал у двери кабинета КТ. Он стоял в коридоре, прислонившись к стене, и вид у него был неважный: лоб блестел от пота, воротник рубашки расстёгнут.

— Илья Григорьевич, — сказал он вполголоса, когда мы подкатили каталку. — Проблема.

— Какая?

— Аппарат на калибровке. Рентгенолог говорит, трубка перегрелась, ждать три часа минимум.

Я посмотрел через стеклянную дверь кабинета.

За пультом сидел османский рентгенолог. Невысокий, полный мужчина в белом халате, с аккуратной бородкой. Перед ним светился экран с интерфейсом томографа. Аппарат стоял в центре зала, с открытым порталом гентри, и мне хватило одного взгляда на индикаторную панель, чтобы понять, что трубка не перегрета. Зелёный индикатор горел ровно, вентиляция работала в штатном режиме, и на дисплее светилась надпись, которую я прочитал без переводчика — латинские буквы, стандартный протокол аппарата: «SYSTEM READY».

Система готова.

Я перевёл взгляд на рентгенолога. Тот поймал мой взгляд через стекло, торопливо отвернулся к пульту и начал щёлкать клавишами с преувеличенной сосредоточенностью.

Страх. Я узнал его сразу. Рентгенолог боялся. Вспотевшая шея, суетливые пальцы по клавишам, взгляд, скользнувший мимо меня к Керим-бею и обратно. Этот человек получил звонок сверху, пока мы спускались в лифте.

— Калибровка, — повторил я вслух.

— Он очень извинялся, — Константин сморщился. — Кланялся, улыбался и объяснял на ломаном русском, что сожалеет о неудобствах.

Я повернулся к Гураму.

Он стоял рядом с каталкой, и я увидел, как у него медленно побелели кончики ушей. Гурам Автандилович знал, как выглядит саботаж.

— Гурам, — сказал я тихо. — Вы говорите по-турецки?

Гурам коротко кивнул.

— Я из Тифлиса, — ответил он. — Половина моих пациентов, это турки из приграничных вилайетов.

— Тогда объясните коллеге, что калибровка завершена, трубка работает, и если он не запустит аппарат в ближайшие две минуты, я попрошу Керим-бея позвонить в канцелярию Султана и сообщить, что единственный томограф в госпитале вышел из строя именно тогда, когда племянник Его Величества нуждался в экстренном обследовании.

Гурам посмотрел на меня. Потом на Керим-бея за моей спиной.

— С удовольствием, — произнёс он.

Он вошёл в кабинет и прикрыл за собой дверь. Через стекло я видел, как Гурам подошёл к рентгенологу, наклонился к его уху и заговорил. Лицо у Гурама при этом сохраняло выражение абсолютной доброжелательности. Рентгенолог слушал, и по мере того как Гурам говорил, цвет его лица менялся от оливкового к серовато-белому.

Через минуту рентгенолог молча поднялся из-за пульта, обошёл Гурама и вышел в коридор. Проходя мимо меня, он не поднял глаз.

— Аппарат наш, — сказал Гурам, выглянув из кабинета. — Костя, садись за пульт.

Константин уже перешагивал порог.

Мы вкатили каталку в зал. Портал гентри стоял открытым, ложе томографа выдвинуто. Константин сел в кресло оператора и несколько секунд изучал экран, водя пальцем по строчкам турецкого интерфейса. Он щёлкнул мышью дважды, переключил язык на латиницу и откинулся.

— Стандартный, — сказал он. — Везде одинаковые. Шаг среза?

— Один миллиметр, — ответил я. — Прицельно на перикард. Окно «костное» и «мягкотканное». Обе серии.

— Понял.

Мы переложили Кемаль-пашу на ложе. Он весил так мало, что я поднял его почти один, руки ощутили почти каждое ребро, каждый позвонок, острый гребень подвздошной кости. Пятьдесят один килограмм при ста восьмидесяти двух сантиметрах роста. Скелет, обтянутый пергаментной кожей.

Гурам установил капельницу на кронштейн аппарата, проверил скорость инфузии и кивнул мне.

— Готов.

Константин запустил протокол. Ложе поехало в портал, и Кемаль-паша исчез в кольце сканера. Низким звуком загудела рентгеновская трубка, от которого чуть вибрировал пол под ногами. На мониторе перед Константином начали проступать срезы.

Я встал за его плечом.

Серые тени органов ложились на экран полоса за полосой: лёгочные поля, корни бронхов, тень позвоночника. Константин прокручивал срезы вниз, к сердцу, и я видел, как его пальцы на колёсике мыши замедлились.

Сердечная тень появилась на двенадцатом срезе. Миокард, тёмно-серый, с ровными границами камер. Межжелудочковая перегородка. Правый и левый желудочки, симметричные, нормального размера, без гипертрофии.

Здоровое сердце.

И вокруг него полоса.

Константин перестал дышать и на экран уставились два расширившихся зрачка, отражавших голубоватый свет монитора.

Полоса обвивала сердце замкнутым кольцом. Ярко-белая на фоне серых тканей, плотная, толщиной в три-четыре миллиметра. Кальцинированный перикард. Известковый панцирь, намертво сросшийся с эпикардом и сжимавший миокард со всех сторон.

На «костном» окне полоса сияла так же ярко, как рёбра и грудина, и именно поэтому её не замечали. Она сливалась с костными структурами, маскировалась под артефакт, и рентгенолог, просматривавший срезы в обычном режиме, видел кости, рёбра и тонкое белое кольцо между ними, списанное на шум.

Если не знать, что искать, увидеть невозможно.

Если знать, то пропустить невозможно.

— Мать честная, — прошептал Константин.

Гурам обошёл пульт и посмотрел на экран из-за моего плеча. Я почувствовал, как его рука легла мне на плечо и сжала.

— Вот он, — проговорил Гурам. — Панцирь. Всё как вы говорили. Полное кольцо. Замкнутое.

Я смотрел на экран и считал. Толщина кальцината по передней стенке четыре миллиметра. По задней, три. По боковым, от двух с половиной до четырёх. Равномерная, циркулярная кальцификация. Классика констриктивного перикардита.

— Печатайте снимки, — сказал я. — Все серии. Костное и мягкотканное окно. Двадцать лучших срезов.

Константин уже щёлкал клавишами. Принтер в углу кабинета загудел и начал выплёвывать влажные пленки, с чёрными и белыми тенями, на которых сердце Кемаль-паши лежало в своей известковой клетке.

Первое доказательство у нас было.

В коридоре меня ждал Алексей Павлович.

Он стоял у стены, и лицо у него было вежливое и опасное. В руках он держал металлический лоток, накрытый стерильной салфеткой. На лотке лежал зондовый набор.

— Выдали, — сказал он. — С третьей попытки.

Я откинул салфетку.

Зондовый набор был стандартным для катетеризации правых камер: проводник, интродьюсер, манометрический катетер типа Сван-Ганца. Всё было на месте, стерильная упаковка вскрыта по шву, инструменты разложены на зелёной ткани.

Я взял катетер и повернул его к свету.

Калибр катетера: восьмой французский. Я проверил маркировку на упаковке, восемь French, два с половиной миллиметра наружного диаметра. Стандартный размер для взрослого пациента с нормальным кровообращением и полнокровными венами.

У Кемаль-паши вены были не полнокровными. Восемь месяцев кахексии, третья степень мышечной атрофии, подкожный жир отсутствует полностью. Периферические вены при такой дистрофии спадаются до нитевидного диаметра. Восьмой French в них не войдёт физически. Катетер порвёт стенку вены ещё до того, как проводник дойдёт до правого предсердия.

Я положил катетер обратно на лоток.

— Нужен четвёртый или пятый френч, — сказал я. — Педиатрический. Детский катетер.

Алексей Павлович кивнул.

— Я спросил. Старшая сестра сказала, что педиатрических нет. Госпиталь для взрослых.

Он помолчал секунду.

— Я обошёл три кабинета, — продолжил он. — Нашёл один набор пятого френч в процедурной на втором этаже, в дальнем шкафу, за коробками с перчатками. Он был там, потому что его списали два месяца назад. Срок годности истёк в марте.

Просроченный педиатрический катетер, спрятанный в дальнем шкафу за коробками.