Лекарь Империи 20 (СИ), стр. 35

— Кто сейчас ведёт лечение?

— Профессор Мустафа-бей, — ответил он, и что-то в его голосе слегка сместилось. — Главный лекарь Измирского правительственного госпиталя. Магистр-целитель, кавалер Султанского ордена за заслуги перед медициной. Очень уважаемый человек.

Я отметил это «очень уважаемый». Он произнёс его с особенной аккуратностью.

— Профессор знает, что меня пригласили?

— Нет, — ответил Керим-бей после короткой паузы. — Его превосходительство решил не предупреждать.

Я откинулся на сиденье авто и посмотрел в потолок.

Кемаль-паша вызвал русского лекаря тайно от своего лечащего врача. Профессор Мустафа-бей, магистр-целитель и кавалер Султанского ордена, узнает о моём присутствии в тот момент, когда я переступлю порог палаты. Двенадцать лекарей до меня расписались в бессилии, и каждый имел ранг и регалии, рядом с которыми мой муромский мастер-целитель смотрелся как фельдшер земской больницы. Я приехал в чужом костюме, без документов, без Искры и фамильяра. И через несколько минут мне предстояло войти в палату к племяннику Султана и начать осмотр на глазах у человека, который считал этого пациента своим, а чужих в своих палатах не терпел.

Знакомая ситуация. В Муроме я начинал примерно так же, только без правительственного автомобиля с голограммой.

Правительственный госпиталь Измира занимал целый квартал на холме над городом.

Автомобиль въехал через боковые ворота, мимо караульного поста, где двое часовых в красных фесках вытянулись по стойке смирно при виде флажка на антенне. Шины прошуршали по гладкому асфальту внутреннего двора, обсаженного кипарисами, и машина остановилась у крыльца с колоннами из белого известняка.

Здание было новым. Я определил это по запаху свежой штукатурки, краски, и полированного дерева. Коридоры были широкие, с высокими сводами и мраморными полами, и по стенам через каждые три шага висели светильники в медных оправах. Кое-где рядом со светильниками были закреплены тонкие хрустальные стержни, мерцавшие бледно-голубым свечением. Артефактное освещение. Дорогое, не хуже нашего, по иной технологии, но результат тот же холодный свет без теней.

Керим-бей шёл быстро. Я за ним. Два охранника за мной. Мы поднялись по широкой лестнице с коваными перилами на третий этаж, свернули в левое крыло и остановились у тяжёлой двери из тёмного дерева, за которой стояли ещё двое часовых.

Керим-бей обменялся с ними несколькими словами на турецком. Часовые расступились. Двери открылись.

Палата занимала всю торцевую часть крыла.

Три высоких окна с полукруглыми арками, задёрнутые тонкими белыми занавесями, через которые в комнату лился рассеянный свет. Потолок расписан геометрическим орнаментом. На стенах каллиграфические надписи в резных деревянных рамах. У дальней стены, под центральным окном, стояла массивная больничная кровать, и вокруг неё, была сгущена вся активность комнаты.

Людей было много. Я насчитал одиннадцать, прежде чем перестал считать и начал сортировать.

Трое у кровати были лекари, я это понял по движениям рук и по остаткам золотистого свечения Искры на кончиках пальцев. Двое, ассистенты, они держали на весу стеклянные колбы с жидкостью, соединённые трубками с телом на кровати. Одна женщина средних лет в строгом тёмном платье, медицинская сестра. Она стояла у изголовья с рулоном бинта и чистым тазом. Остальные, охрана, секретари, чиновники, они теснились вдоль стен и у дверей.

И посреди всего этого, у правого борта кровати, стоял человек, опознанный мною мгновенно.

Профессор Мустафа-бей.

Он был невысоким, полным мужчиной лет шестидесяти пяти, с аккуратно подстриженной седой бородкой и маленькими тёмными глазами. На нём был длинный чёрный китель, застёгнутый на все пуговицы, с двумя рядами миниатюрных медалей на левой стороне груди. На голове, небольшая белая чалма, отличавшая его от остальных лекарей.

Профессор руководил процедурой. Он стоял, слегка наклонившись вперёд, и правой рукой регулировал зажим на длинной гибкой трубке, которая уходила под простыню, в правый бок пациента. По трубке в большой стеклянный таз на полу текла мутноватая желтоватая жидкость.

Лапароцентез. Откачка асцитической жидкости из брюшной полости.

Я перевёл взгляд на кровать.

Выписка Алексея Павловича была точной, и описание Гурама — «скелет, обтянутый кожей» было точным, и оба они при этом не передали того, что я увидел сейчас. Потому что медицинские термины описывают объективное состояние, а для того, что лежало на кровати, нужно было другое слово.

Кемаль-паша был живым противоречием.

Его лицо, руки, грудная клетка принадлежали человеку, который не ел месяцами. Скулы торчали под жёлтой, будто пропитанной йодом кожей. Ключицы выступали двумя острыми гребнями. Рёбра я мог пересчитать от двери. Предплечья, лежавшие поверх простыни, были тоньше моих запястий, и по ним проступала сеть вздутых синеватых вен, каждая из которых была видна отдельно.

Но живот.

Живот был чудовищным. Огромный, натянутый шар, несовместимый с остальным телом. Кожа на нём блестела от натяжения и просвечивала голубоватой сосудистой сеткой. Простыня не скрывала его контуров, а лишь обтягивала их, и от этого контраста у меня на секунду перехватило дыхание.

Из правого бока, чуть ниже рёберной дуги, торчала дренажная трубка, закреплённая пластырем и марлей. Трубка уходила в таз на полу. Таз был заполнен примерно наполовину.

Я прикинул объём. Литра четыре, может пять. И по скорости тока жидкости они ещё не собирались останавливаться.

— Прошу прощения, эфенди, — прозвучал голос Керим-бея за моим плечом. Он обращался к профессору. — Его превосходительство просил передать, что к нему прибыл лекарь из России для консультации.

Мустафа-бей обернулся.

На его лице я прочитал полный спектр эмоций. Удивление, раздражение и оценка. Он смерил меня взглядом с головы до ног, и в его тёмных глазах я прочитал мгновенный вердикт: молодой, иностранец. Не опасен.

— Добро пожаловать, — произнёс Мустафа-бей по-русски, с заметным акцентом и с вежливым холодом. — Я профессор Мустафа ибн Халиль, главный лекарь госпиталя. Чем могу быть полезен?

— Илья Разумовский, — ответил я. — Мастер-целитель. Я хотел бы осмотреть пациента.

— Осмотр возможен после завершения процедуры, — Мустафа-бей кивнул на трубку и таз. — Мы разгружаем брюшную полость. Ещё минут двадцать.

Я подошёл ближе.

Пациент дышал часто, поверхностно. Грудная клетка поднималась и опускалась мелкими толчками, и каждый вдох выглядел так, будто стоил ему отдельного усилия. Губы были сухими. Глаза закрыты, веки проваливались в глазницы.

Я посмотрел на таз.

На трубку.

И на то, с какой скоростью жидкость идёт по трубке. Быстро, без пауз.

— Профессор, — сказал я. — Сколько вы уже откачали?

— Пять литров, — ответил Мустафа-бей, не отрываясь от зажима. — По плану — семь. Это стандартная разгрузка, мы проводим её раз в четыре дня. Пациент переносит хорошо.

Пять литров за один сеанс. И они собирались откачать ещё два.

Я перевёл взгляд на Кемаль-пашу и увидел то, чего профессор Мустафа-бей пока не видел. Потому что он смотрел на трубку и на таз, а я смотрел на пациента.

Шейные вены, минуту назад слегка набухшие, совсем опали. Кожа на шее лежала ровно, без малейшего выбухания, и при каждом вдохе в надключичных ямках появлялись глубокие западения. Руки посинели от кончиков пальцев до середины ладоней. Дыхание, и без того поверхностное, стало ещё реже, и между вдохами теперь проходила пауза в три секунды.

— Профессор, — сказал я, и голос у меня стал спокойный, без лишнего обертона. — Перекройте дренаж. Сейчас.

Мустафа-бей поднял голову и посмотрел на меня. Я знал это выражение, видел его на лицах десятков лекарей за свою жизнь. «Вы мне будете указывать?»

— Молодой человек, — начал он, — процедура утверждена консилиумом…

Кемаль-паша открыл глаза.