Лекарь Империи 20 (СИ), стр. 21

Она улыбнулась, и эта улыбка была первой за последние дни, в которой не пряталось второе дно.

Я застегнул браслет на ее левом запястье. А второй надел себе. Металл лег плотно, прохладный и гладкий, и от него по предплечью прошла еле заметная вибрация. Артефакт подстроился к моей Искре и активировал защитный контур. Ощущение было странным, как легкое покалывание в кончиках пальцев, которое через несколько секунд угасло и стало фоном.

Утром шестого дня мы с Никой сели на Муромский поезд до Москвы.

Курский вокзал встретил нас толпой и гулом под стеклянным сводом. Транскавказский Экспресс стоял на третьем пути. Я увидел его издалека, длинный состав из вагонов темного красного дерева с латунной окантовкой по оконным рамам. Каждая дверь была украшена вензелем «ТКЭ» в бронзовой оправе, и латунные поручни у подножек отливали тусклым желтым блеском в утреннем свете. Паровоз в голове состава тяжело дышал, выбрасывая над крышей вокзала белые клубы пара.

Публика у вагонов первого класса отличалась от обычной вокзальной толпы. Мужчины в дорожных костюмах из английской шерсти, женщины в шляпках с вуалями, носильщики в форменных куртках с монограммой «ТКЭ» на нагрудном кармане. Два жандармских офицера прохаживались вдоль перрона парадно, без особого рвения, потому что пассажиров дипломатического экспресса проверяли до посадки, на этапе покупки билетов, и повторный досмотр считался дурным тоном.

Я помог Нике подняться в вагон. Она поднималась, придерживаясь за поручень обеими руками, и я поймал себя на том, что слежу за каждым ее движением. Ника была на раннем сроке, и внешне беременность еще не проявлялась, но утренняя тошнота у нее началась три дня назад, и в саквояже у меня лежала упаковка метоклопрамида рядом с адреналином и антидотами.

Проводник был пожилой сухопарый мужчина в темно-синем кителе с серебряными пуговицами. Он провел нас по коридору до нашего купе, на ходу перечисляя расписание обедов в вагоне-ресторане и время остановок. У двери он отступил, пропуская нас вперед, и занес за нами чемоданы.

Купе первого класса оказалось комнатой, по размерам заметно большей, чем я ожидал. Два широких дивана, обитых темно-зеленым бархатом, откидной столик у окна из полированного ореха, бронзовый умывальник за бамбуковой ширмой в углу. На столике стояла вазочка с живыми фиалками и карточка с надписью «Поздравляем молодоженов! Администрация ТКЭ желает Вам приятного путешествия». У окна висела плотная штора с кистями, а в простенке между диванами, зеркало в деревянной раме.

Я поставил саквояж на верхнюю полку, проверил замок на двери купе и сел на диван. Ника устроилась напротив.

— Купе слева, это наши, — сказал я ей тихо, кивнув в сторону стенки. — Люди Серебряного. Трое менталистов, они сели получасом раньше нас.

Ника кивнула. За окном проплывал перрон, последние провожающие махали платками, носильщик тащил запоздавший сундук, полицейский у газетного киоска лениво листал газету.

Поезд тронулся.

Толчок вышел мягким, Транскавказский Экспресс отправлялся плавно, с достоинством, подобающим составу, билет в который стоил как две месячные зарплаты фельдшера. За окном поплыли крыши привокзальных построек, водонапорная башня, шлагбаум переезда. Москва начала отступать, и на ее место пришли подмосковные дачные поселки, березовые рощи.

Я откинулся на спинку дивана и позволил себе выдохнуть. Левое запястье грело артефактным браслетом, за стенкой купе сидели трое вооруженных менталистов Канцелярии, у Ники в руках лежал путеводитель по Османской Империи, который она купила на вокзале, и на несколько секунд все это сложилось в ощущение, похожее на покой. Кратковременное, разумеется, и ненадежное, но после последней недели даже минута без адреналина воспринималась как подарок.

Ника листала путеводитель.

— Тут написано, что в Эфесе сохранился фундамент храма Артемиды, — сказала она. — И колонна. Одна.

— Одна колонна?

— Одна. Из ста двадцати семи. Остальные растащили на строительный материал еще в средние века. Но фундамент впечатляющий, тут фотография.

— Мы обязательно его посмотрим, — сказал я, и прозвучало это почти искренне. Может быть, мы действительно его посмотрим. Может быть, в Эфесе останется время на руины, между встречей с отцом-террористом и работой на три разведки одновременно.

— Илюша, — Ника оторвалась от путеводителя. — Тебе надо поесть. Ты с утра ничего не ел.

— Закажу чай, когда проводник пройдет.

— Чай, это не еда. Закажи чай и бутерброды. И мне печенье. Меня уже подташнивает.

— Метоклопрамид?

— Пока нет. Попробую печеньем. Если не поможет, тогда таблетку.

Я кивнул и поднялся. В коридоре вагона было тихо, пассажиры первого класса, видимо, еще не освоились после посадки и сидели по купе. Ковровая дорожка приглушала шаги, латунные светильники горели в половину мощности, и через открытое окно в торце вагона тянуло свежим воздухом с привкусом угольного дыма.

Проводник нашелся в служебном купе у входа в вагон. Я заказал чайник, два стакана в подстаканниках и тарелку печенья. Проводник кивнул и пообещал принести через десять минут.

Я шел по коридору, слушая мерное постукивание колес и считая двери. Наше купе третье от конца, слева были менталисты, справа, неизвестные соседи. Дверь менталистов была закрыта, и за ней не раздавалось ни звука. Профессионалы.

Я почти дошел до нашей двери, когда дверь купе справа открылась.

На пороге стоял мужчина лет тридцати пяти, может быть, чуть моложе. Дорожный костюм хорошего кроя, но без нарочитой роскоши. Темные волосы зачесаны назад, лицо гладко выбритое, с тонкими чертами и неширокими плечами. По тому, как он держался в дверном проеме, одной рукой на косяке, корпус чуть наклонен вперед, я видел человека, привыкшего к тесным пространствам. Моряк или путешественник.

— Простите ради бога, — сказал он, и голос у него был приятный, негромкий, с легким южным мягким акцентом. — Вы ведь из соседнего купе? Мы, кажется, соседи. Я Алексей Павлович, а это, — он кивнул за плечо в глубину своего купе, — моя жена Марина.

Из-за его спины я разглядел женщину, полулежащую на диване. Она была бледна и держала у виска мокрое полотенце.

— У Мариночки разыгралась мигрень, — продолжил сосед, и на его лице появилось виноватое выражение. — Мы с собой ничего не взяли, надеялись, в поездке не понадобится. Не найдется ли у вас чего-нибудь от головной боли? Дорога длинная, не хочу, чтобы она мучилась.

Лекарский рефлекс сработал раньше, чем я успел о нем задуматься. Я смотрел на бледную женщину с мокрым полотенцем у виска, и мозг уже перебирал дифференциальный ряд: мигрень, головная боль напряжения, дебют гипертензии в дороге. Фырка не было, Сонар молчал, и я работал глазами. Зрачки пациентки одинаковые, симметричные, пульсация височной артерии не усилена, кожа бледная, но без цианоза. Вероятнее всего, обычная мигрень, спровоцированная дорогой и перепадом давления.

— Секунду, — сказал я, открыл дверь нашего купе и достал из саквояжа флакон с анальгином. — Две таблетки, запить полным стаканом воды. Если через сорок минут не отпустит, я рядом, стучите.

Сосед с облегчением принял флакон.

— Спасибо вам, — сказал он. — Огромное спасибо.

И улыбнулся.

Я стоял в дверях своего купе с пустыми руками, и улыбка соседа задержалась в моем поле зрения на секунду дольше, чем нужно для простой благодарности. Губы у него растянулись тонко, уголки рта приподнялись на одинаковую высоту, и глаза прищурились ровно настолько, чтобы в складках у внешних уголков обозначились лучики, которые у обаятельных людей читаются как искренность.

По моему позвоночнику прошел холод.

Я видел эту улыбку. Видел совсем недавно, на другом лице, в банкетном зале Гранд-Отеля «Владимир», когда Павел Демидов стоял в группе из четырех человек и рассказывал анекдот губернаторскому секретарю. Тот же наклон головы, на три градуса вправо. Тот же изгиб губ: тонкий, контролируемый, с миллиметровой точностью. Та же лисья геометрия лица, которая складывается в обаяние, за которым невозможно разглядеть расчет.