Лекарь Империи 20 (СИ), стр. 13

Я бросился к нему.

Мозг переключился в режим спасения, и вся политика, все архивариусы, все ментальные бичи отступили на задний план, потому что передо мной лежал человек с подозрением на перелом шейного позвонка. Я упал на колени рядом с агентом и первым делом зафиксировал ему голову обеими руками: одна ладонь под затылок, вторая на лоб, ось шейного отдела ровно, не дать ему повернуться, не дать кивнуть, любое смещение нестабильного перелома — и спинной мозг перережет себя сам об осколок кости.

— Фырк! — мысленно скомандовал я. — Шейный отдел, быстро!

Бурундук соскочил с моего плеча и нырнул в грудь агента. Я ощутил, как он прошёл по позвоночному столбу, от С1 до С7, прощупывая каждый позвонок.

— Двуногий, третий шейный, трещина дужки, без смещения. Связки держат. Мозг цел. Но если ты отпустишь голову, и он дёрнется…

— Понял. Не дёрнется.

Я одной рукой удерживал голову агента, а второй уже расстёгивал ему высокий ворот тактической формы. Под воротом шея была мокрой от пота, пульс на сонной артерии я нащупал сразу — частый, но ритмичный, наполнение хорошее, значит, шока нет. Зрачки одинаковые, средней ширины, реагируют на свет. Дыхание есть, самостоятельное, пятнадцать в минуту. Хорошо. Жить будет, если не сломает себе шею в ближайшие десять минут.

Мне нужен был шейный воротник, которого у меня не было. У меня вообще ничего не было, кроме фрака, рубашки и бабочки. Я содрал с себя фрачный сюртук, скатал его в тугой валик и аккуратно, не отпуская головы, подложил агенту под шею, фиксируя положение. Не бог весть что, но лучше, чем ничего.

Бой продолжался.

Я не видел его, потому что стоял на коленях лицом к стене, удерживая голову раненого, но я слышал. Слышал низкий, вибрирующий гул, от которого тряслась мебель. Слышал треск дерева — кто-то влетел в стеллаж. Слышал хлопок, похожий на удар бича, и за ним долгий, тянущий звон, как если бы кто-то провёл мокрым пальцем по краю хрустального бокала, только этот бокал был размером с комнату.

Взорвалась лампа. Зелёный абажур разлетелся осколками, и в комнате стало темнее.

— Двуногий, — Фырк вернулся на плечо и зашептал сдавленно, — второй агент, у окна, ему досталось. Лежит. Кровь из правого уха. Судороги.

Я обернулся. В четырёх метрах от меня, на полу, под окном бился в судорогах второй оперативник. Забрало шлема было разбито, и я видел его лицо — молодое, лет двадцать пять, не больше, — и из правого уха по щеке текла тёмная струйка. Ментальная контузия. Судорожный синдром. Если судороги продлятся дольше пяти минут — эпистатус, и тогда мозг начнёт выгорать от гипоксии.

Я зафиксировал голову агента скатанным фраком. Импровизация чистой воды, но другого под рукой не было.

Я переполз к судорожному.

Перекатил его на бок — устойчивое боковое положение, — придержал голову, чтобы он не разбил затылок о паркет. Изо рта у него шла розоватая пена, и я знал, почему: он прикусил язык или щёку во время приступа. Я просунул два пальца ему между зубами и оттянул нижнюю челюсть вперёд, предотвращая западение языка. Пальцы у меня тут же стали мокрыми от его крови и слюны.

— Время, Фырк!

— Тридцать секунд от начала, двуногий.

Тридцать секунд. Запас есть. Если судороги прекратятся в ближайшие три минуты, обойдётся. У меня не было ни диазепама, ни мидазолама — вообще ничего, чем можно купировать эпиприступ в полевых условиях. Я мог только фиксировать и ждать.

— Две минуты, двуногий. Судороги слабеют.

Я это чувствовал руками: толчки в его плечах становились реже и мельче. Тоническая фаза перешла в клоническую, и через минуту приступ угас. Агент лежал на боку, дышал хрипло, но ровно, и глаза у него были закрыты.

Я вытер пальцы о его тактическую форму и обернулся к центру комнаты.

В полутьме, освещённой только слабым отсветом из разбитого окна и мерцанием артефактных пульсаров, шёл бой.

Серебряный и оставшийся на ногах третий оперативник работали вместе. Серебряный стоял за спиной оперативника, и обе его руки были подняты на уровень груди, и между ладонями у него мерцало бледное голубое свечение. Оперативник впереди, со своим пульсаром, служил щитом, принимая на себя ментальные удары Демидова, а Серебряный из-за его спины наносил контратаки, пробивая защиту Архивариуса с флангов.

Демидов отступал. Его фрак был порван на левом плече, лисья улыбка исчезла, и теперь его лицо было такое, какое я видел у пациентов в критическом состоянии: пот на лбу, заострившиеся черты, учащённое дыхание. Он тяжело работал, и я видел, как при каждом ударе Серебряного у Демидова на руках вздувались жилы, проступающие даже через лайковые перчатки.

Его зажимали. Двое на одного, и у Серебряного «за спиной» были — оставшиеся агенты в здании, связь, выходы. А у Демидова за спиной была стена.

Но в этот момент Демидов перестал отступать.

Он сделал короткий шаг вперёд, в сторону от ментального луча Серебряного, и его правая рука нырнула во внутренний карман порванного фрака. Я увидел, как оттуда появился предмет — узкий, длиной с ладонь, похожий на рукоять старинного стилета с тёмной костяной отделкой.

Демидов сжал рукоять, и из её конца с треском вырвалась длинная, двухметровая полоса света. Фиолетового. Ядовитого, мерцающего, с рваными краями. Полоса извивалась, как живая, и кончик её подрагивал в воздухе, как язык змеи.

— Ментальный Бич, — прошептал Фырк.

Комнату залило фиолетовым сиянием. По стенам побежали острые тени. Воздух запах озоном, и у меня на затылке поднялись волосы.

Фырк на моём плече издал звук, которого я у него раньше не слышал. Это был даже не скулёж. Бурундук прижался к моей шее, и я ощутил, как всё его маленькое тело бьёт мелкая дрожь.

— Двуногий, — голос у Фырка стал тонким и хриплым, — это первородный артефакт. Настоящий. Она выжигает души, двуногий. Не тела — души. Астральные оболочки. Если он ударит ею Серебряного, от Магистра останется живой труп с пустыми глазами.

Подвздошную мышцу свело спазмом, и я чуть не согнулся пополам. Страх за Серебряного, который стоял в нескольких метрах от мерцающего фиолетового хлыста и не мог его видеть тем зрением, которое видел его Фырк.

— Игнатий! — крикнул я. — У него артефакт! Выжигатель! Назад!

Серебряный среагировал. Он отшатнулся, потянув за собой оперативника, и в эту секунду Демидов сделал замах.

Бич описал дугу и издал звук рвущейся ткани — тонкой, невидимой, будто само пространство в комнате лопнуло по шву. Фиолетовая полоса прошла горизонтально, на уровне груди, и от неё во все стороны хлестнула волна.

Меня подбросило.

Спиной я впечатался в стену, и из лёгких вышел весь воздух разом. Затылок ударился о деревянную панель, и в глазах вспыхнуло белое. Я сполз на пол и попытался вдохнуть, но диафрагма не слушалась — её парализовало от удара. Пять секунд я лежал на полу и не мог сделать ни одного вдоха, и эти пять секунд были одними из самых длинных в моей жизни.

На шестой секунде диафрагма разблокировалась, и я вдохнул. Воздух вошёл со свистом, и вместе с ним вернулся слух.

В комнате было тихо.

Тихо по-настоящему, той тишиной, которая наступает в операционной после того, как монитор выдаёт ровную линию. Я повернул голову.

Серебряный лежал в трёх метрах от меня, на спине. Глаза открыты, руки раскинуты, и всё его тело мелко подрагивало. Оперативник рядом с ним — тоже на полу, на животе, лицом вниз, и от его пульсара на правой руке шёл сизый дым. Двое других, которых я перед этим стабилизировал, лежали в тех же позах, в которых я их оставил.

Все четверо были выведены из строя.

Я попробовал подняться. Руки тряслись, и я опирался о стену, но встал. Ноги держали.

Фырк сидел на полу рядом со мной. Он упал с плеча при ударе и теперь стоял на задних лапах, и шерсть у него была мокрой — то ли от пота, то ли от влаги, которую духи выделяют в моменты предельного напряжения.

В комнате стоял тяжёлый дух горелой изоляции и перегретой меди. К нему примешивалось ещё кое-что, чему у меня не было медицинского названия, — так пахла сгоревшая астральная энергия, и от этого у меня закладывало нос.