Шепчущие тени (СИ), стр. 3

Кант сидел напротив Анны с банкой в зубах, и ждал, что хозяйка возьмет колу.

Анна вспомнила, что сказал ей в Калининграде сосед незадачливого Сашки. Тот самый, что сосватал ей собаку. На другой день она поговорила на работе, с кинологом, и тот посоветовал ей привязать к ручке холодильника веревку

— Это не так просто… Сложная команда, действие… даже целый набор дейстий… Собака должна понять, что тебе надо, потом достать, принести… если ты хочешь, чтобы твой Кант и дальше этим занимался, помоги ему.

С тех самых пор, с той самой банки колы, и началось между Анной и старым псом что–то очень похожее на дружбу. Наверное, Сашка часто просил о чем–то свою собаку. Анна — почти никогда. Но когда она возвращалась с работы усталая, когда у нее было тяжело на душе, Кант чувствовал это, и сам волок ей из холодильника «радость»: то кусок колбасы, то шоколадку.

Никогда он ничего не украл, никогда ни на что не покусился. Ел только то, что ему давали. Деликатно, то ли не чувствуя голода, то ли стараясь показать, что не чувствует.

И фильмы по вечерам они теперь смотрели вместе. Кант оценил мягкий диван, засыпал глубоко, по–стариковски, всхрапывая, положив тяжелую голову Анне на колени.

И, глядя порой на себя в зеркало, Анна думала, что с появлением собаки из ее глаз тоже исчезло то лютое сиротство, которое придавала ей вид нищенки. Как бы она ни была одета, аккуратно причесана, накрашена — эта жажда тепла, хоть крох его, была в ней так остра — как у нищего, протянувшего руку за сухарем, когда он взглядом молит об этом сухом куске хлеба.

Все это осталось позади. Старый пес, бесконечный дождь и впереди — отпуск.

Каждый раз, когда Анна выходила с Кантом гулять, она автоматическим движением открывала почтовый ящик, и почти сразу закрывала его. Среди почты не обнаруживалось ничего интересного. Бесплатные рекламные газеты, которые Анна не выписывала, и всяческие буклеты.

Любое письмо становилось событием. Бумажное письмо в эпоху электронной почты. Поэтому увидев в ящике длинный конверт, Анна удивленно вскинула брови.

Но что стало с ней, когда она взглянула на почерк! Так писала только Юлька — её характерные завитушки. Но это никак не могло быть письмо от сестры, ушедшей несколько лет назад. Совсем свежий, белый конверт — Юлька не могла его подписать.

Кант немедленно что–то почувствовал, прижался к ноге Анны, закинул голову, пытаясь заглянуть ей в лицо, стал поскуливать. Анна не могло сунуть письмо в карман, прочитать его потом. Она оторвала край конверта сразу, не отходя от почтового ящика.

Внутри лежал сложенный вдвое тетрадный листок, а не нем Юлькиным почерком была выведена одна–единственная фраза: «Они нашли меня — не верь теням».

Анна прислонилась к стене, часто дыша.

Глава 3

Анна знала цену мелочам. Именно мелочи и «спасали» ее не раз в течение года. Когда Анна возвращалась домой после работы усталая, замерзшая и, что еще хуже — душевно опустошенная, она знала, что — может быть — не заснет в эту ночь. Вернее, забудется вечером тяжелым сном, но еще до полуночи или сразу после нее, проснется. И станут вспоминаться — прошедший день, все тяжелые моменты из него, обидные фразы, если они были кем–то произнесены. И та атмосфера горя, в которую Анне так часто приходилось погружаться во время выезда «на дело».

Хуже всего, если были замешаны дети. И, хотя своих детей у Анны не имелось, молодая женщина расценивала это просто как «гримасу судьбы», она не относила себя к «чайлдфри». Анне полагалось иметь холодную голову на службе, но, если преступление было совершено против ребенка, она никак не могла остаться равнодушной.

Несколько раз Анна обращалась к врачу, и он прописывал ей легкие антидепрессанты, но вечно сидеть на таблетках не будешь. Если Анна возвращалась домой в состоянии, которое ее бабушка называла «збентеженная», она знала — помогут только мелочи. Нужно отложить в сторону телефон и даже книги.

… Не торопясь сварить в турке молотый кофе. Держать обеими ладонями белую чашку с толстыми стенками, вдумчиво и с наслаждением делать каждый глоток.

Набрать в ванну воды погорячее, развести пену с запахом лаванды…

Анна собирала, коллекционировала такие «мелочи».

Палочки благовоний — она называла их «вонючки» и следила, как завиваются кольца пыльного дымка. Мягкие пушистые тапочки — «в них идешь, как по облакам».…

Другая женщина, особенно обеспеченная, взглянула бы на все это снисходительно, или даже презрительно — разве «дешевка» может дарить радость? Но Анна по опыту знала: если она сосредоточится вот на таком мелком, приятном, то, может быть, расслабится и проспит до утра.

Однако теперь привычные хитрости перестали ей помогать.

Каким образом, спустя годы, пришло к ней письмо от Юльки? Кто держал его у себя много лет, а потом, в согласованный час — переслал адресату? Анна знала, что можно подделать любой почерк, и все же ей не пришло в голову нести листок на экспертизу. Это была рука сестры, Анна не сомневалась.

Когда–то на уроке музыки, от нечего делать (у обеих сестер не было музыкального слуха, и преподаватель просила их на занятиях только сидеть тихо, и не петь вместе с остальными) Юлька сказала Ане, что букву «Д» будет писать с вот таким вот, изломанным хвостиком, а расписываться станет вот так….

Гораздо труднее было объяснить другое. Конверт вроде как подписала тоже Юлька, но, если листок бумаги внутри был старым– голубоватый, в клетку… то конверт оказался новым, выпущен был в нынешнем году…И адрес на нем выведен тоже этим, с детства знакомым почерком, с изломанным хвостиком у буквы «д»…

Анне стали сниться кошмары. Она один лишь раз была у Юльки в Чернореченске. Сестра хотела показать ей город, даже рвалась это сделать, уверяя — тут есть на что посмотреть. Но Анна приехала слишком ненадолго, но слишком много накопилось между сестрами того, о чем надо было непременно поговорить –и вышло так, что обеэти несколько дней просидели у Юльки дома, снова и снова заваривали чай, и говорили без конца, даже в постели засыпали на полуслове.

А теперь перед Анной во сне снова и снова представал незнакомый город, но она была уверена, что это — Чернореченск. Видела она перед собою какое–то строение: прошлых веков, но еще не древнее — бревенчатые стены еще долго могли простоять.

Бабушка всегда считала деревянные дома — одним из худших снов, произносила многозначительно, но в ее устах это звучало зловеще:

— Дом — домовина — гроб… Я перед смертью дедушки видела, как он дом себе строил, и никого туда не пускал, говорил: «Один там жить буду».

Анна пробиралась по этому деревянному строению, и долго не могла найти дверь, ведущую наружу. В конце концов она пришла к выводу, что оказалась на мельнице, которой давно уже не пользовались по назначению, не мололи на ней зерно, но превратили в свалку вещей разных эпох. Может быть, где–то там, за ветхой мебелью, скрывалась искомая дверь. Анна все бродила и бродила от одной стены к другой, пробовала оттащить в сторону доски, ржавое железо…

Сны были реальны настолько, что Анна просыпалась с синяками на руках. Сначала, увидев их, она испугалась, а потом стала винить свое воображение. Естественно, внушить себе можно что угодно, вот и она, там, в том мире, настолько погрузилась в тяжелую работу, что «следы» ее остались и в мире сегодняшнем.

Сны эти повторялись почти каждую ночь. Анна пила теплое молоко с медом, перерыв весь дом, нашла облатку снотворного, но ни разу ей не удавалось «провалиться в сон камушком», так, чтобы не видеть вообще ничего.

Напротив, один раз она увидела дверь, и дверь эта была открыта. Анна встала на пороге…Но если она надеялась, что выйдет сейчас в город или на его окраину и, рано или поздно доберется до людей, то она ошибалась. То, что перед нею предстало, напоминало фильм — фантастический и, вместе с тем, страшный.

Кажется, в кино такое снимают через фильтр. Мир вокруг был серым — большей частью темно–серым, графитовым, изредка с примесью светлого тумана и росчерков серебра. Никакого города не было и в помине.