Инженер из будущего. Книга вторая (СИ), стр. 29

Особенно много пришло молодёжи. Училища, техникумы, даже несколько студентов политехнического института, бросивших учёбу ради работы, «так быстрее станешь человеком», сказал один из них, худой парень с внимательными глазами. Максим взял его в бригаду Кошкина, приказал учить сразу на двух станках, но при этом предложил ему учебу не бросать, а совмещать. Люди с хорошим образованием необходимы заводу.

— Переучиваться легче, чем с нуля учить, — сказал он Кошкину. — Пусть знают и токарку, и фрезер.

— А если перепутают? — спросил тот.

— Не перепутают. Я проверю.

С каждым днём в цехе становилось теснее. Станки гудели с утра до ночи, в воздухе пахло работой. Максим почти не выходил из цеха, переходил от одного рабочего места к другому, проверял, подсказывал, поправлял. Иногда сам вставал за станок, показывал, как лучше заточить резец или выставить деталь. Молодые смотрели на него с благоговением. Старые — с уважением. Федотыч, глядя на это, только качал головой.

— Сергеич, — сказал он однажды, — ты бы поберёг себя. Не ровен час, упадёшь где.

— Не упаду, — ответил Максим. — Работа не ждёт.

В последнюю неделю июня случилось то, что Максим ждал и боялся одновременно. На завод пришло пополнение из Москвы, двенадцать выпускников техникумов. Молодые, зелёные, с теоретическими знаниями и полным отсутствием практики. Их прислали по разнарядке Наркомата. «Учите, — гласила бумага, — это наша смена». Максим развернул список, пробежал глазами и остановился на одной фамилии.

«Соколов Алексей Михайлович, 1921 года рождения, окончил Московский индустриальный техникум по специальности 'обработка металлов давлением». Особых отметок не было, но в графе «примечание» стояло: «сын репрессированного».

Максим поднял глаза. Перед ним стоял парень, худой, бледный, с запавшими глазами, в застиранном пиджаке, который явно был с чужого плеча. Он смотрел в пол, теребил в руках шапку. Остальные новички стояли чуть поодаль, косились на него, но не подходили.

— Соколов? — спросил Максим.

— Я, — тихо ответил парень.

— Почему тихо? Голос есть?

— Есть, — уже громче сказал тот, но голос всё равно дрожал.

— Ты на каком станке работал?

— Ни на каком. Училище кончил, а практику не дали, отца арестовали, меня исключили, потом восстановили, но производственной практики уже не было.

Максим почувствовал, как что-то сжалось внутри. Он знал эту историю. Знакомые черты, знакомая боль.

— Иди к Федотычу, — сказал он. — Он покажет тебе инструменталку. Будешь учиться точить резцы.

— А меня возьмут? — спросил парень, и в глазах его была такая отчаянная надежда, что Максим невольно отвел взгляд.

— Возьмут. С сегодняшнего дня. Но будешь работать как все — не хуже. Понял?

— Понял.

Парень ушёл, а Максим долго смотрел ему вслед. Кошкин, стоявший рядом, покачал головой.

— Егоров, ты уверен? Сын врага народа — это клеймо. Если кто донесёт…

— Не донесёт, — ответил Максим. — А если и донесёт — мне не привыкать. Пусть работает. Посмотрим, что из него выйдет, а вдруг будет толк.

Соколов оказался смышлёным. Федотыч, который сначала косился на «политического выродка», через три дня сам подошёл к Максиму.

— Сергеич, этот парень — голова. Схватывает на лету. Я ему показал, как затачивать резец, а он сам сделал приспособление, чтобы угол выдерживать точнее.

— Покажи, — сказал Максим.

Федотыч принёс маленькую металлическую пластинку с прорезями — простую, как грабли, но удобную. Максим повертел в руках, примерял к резцу.

— Идея не новая, — сказал он, — но исполнение хорошее. Пусть делает дальше.

Соколов всегда работал молча, и никогда не лез в разговоры, на перерывах сидел в углу с учебником по сопромату Беляева. Остальные новички сначала сторонились его, потом, видя, что Егоров к нему благоволит, начали подходить, спрашивать о чертежах, о допусках. Он отвечал охотно, даже с какой-то жадностью, словно всё, что он знал, рвалось наружу.

Вскоре выяснилось, что Соколов помимо техникума окончил курсы радиодела и разбирался в электротехнике. Максим, услышав об этом от Федотыча, сразу понял: парень может пригодиться для системы сигнализации, которую они только начали внедрять.

Он вызвал Соколова в кабинет. Тот вошёл, вытянулся, но в глазах по-прежнему была робость.

— Соколов, — сказал Максим. — Ты понимаешь в радио?

— Немного, — ответил тот. — Отец… раньше работал на радиозаводе, я у него научился.

— Отец где сейчас?

Парень побледнел, но ответил:

— В лагере. Беломорканал. Срок десять лет.

Максим кивнул. Лишних вопросов задавать не стал.

— У нас есть задача, — сказал он. — Нужно сделать приставку к рации для связи между танками внутри взвода. Мы уже набросали схему. Посмотришь, сможешь ли собрать макет?

— Попробую, — ответил Соколов.

— Не попробую, а сделаешь. Кошкин даст тебе мастерскую, лампы, детали. Если чего не хватает напишешь список, Козырев выпишет из Москвы.

Соколов кивнул. В глазах загорелся огонь, тот самый, который Максим так хорошо знал по себе. Огонь человека, который получил шанс.

На следующий день Соколов уже копался в подсобке, перебирал старые блоки, проверял лампы, соединял провода. Максим заглядывал к нему по нескольку раз, смотрел, как работают руки парня, уверенно, без лишних движений.

— Хорошо идёт, — сказал он как-то Кошкину.

— Ага, — буркнул тот. — Только бы не зазнался.

— Не зазнается. У него отец в лагере — это отрезвляет.

Конфликт, однако, назревал не среди рабочих, а среди партийных. В середине июля, когда жара стояла невыносимая, а в цехах было душно, как в бане, на завод пришёл новый инструктор горкома, молодой, амбициозный, с кожаной папкой и взглядом, который всё время искал, к чему бы придраться. Звали его Трофимов. Он был из тех, кого прислали «укреплять» производство после разгрома Ежовских кадров. То есть следить.

В первый же день Трофимов обошёл цеха, записал фамилии всех, кто работал сверхурочно, и устроил Максиму разнос.

— Товарищ Егоров, — сказал он, стоя посреди цеха и размахивая бумажкой, — у вас социалистическое соревнование не организовано! Доска почёта пустая, отстающих не наказываете, передовиков не премируете. Как так?

Максим посмотрел на него устало.

— Товарищ Трофимов, у нас каждый день — соревнование с немцами. А доска почёта будет, когда будет первый танк. Вы лучше скажите, где мне взять новые резцы, а то старые уже в крошку рассыпаются.

— Резцы — это не моя компетенция, — отрезал инструктор. — Моя компетенция — политико-воспитательная работа. Вы, товарищ Егоров, назначали на должности людей с сомнительной репутацией. Например, Соколова. Сын врага народа. Это как понимать?

Максим почувствовал, как кровь прилила к лицу.

— А понимать, товарищ Трофимов, так: Соколов работает лучше, чем иные с «чистым» происхождением. Я не кадровик, я инженер. Мне нужны золотые руки, а не золотые биографии.

— Руки — это хорошо, но партия…

— Партия дала мне задание выпускать танки, — перебил Максим. — Я его выполняю. Если вы мне мешаете, я позвоню товарищу Берии. Он одобрит?

Трофимов побледнел, но спорить не стал. Замялся, поправил папку, сказал:

— Мы ещё вернёмся к этому разговору.

— Возвращайтесь, — ответил Максим. — Только не сегодня.

Инструктор ушёл, а Максим вытер пот со лба. Кошкин, стоявший неподалёку, усмехнулся.

— Егоров, ты с ним поосторожнее. Такие штучки долго помнят, у нас уже был опыт.

— Пусть помнят, — ответил Максим. — Мне не привыкать.

Соколов, который слышал разговор из-за стеллажа, подошёл, опустил голову.

— Товарищ Егоров, я могу уйти. Чтобы вам не…

— Стоять, — твёрдо сказал Максим. — Ты нужен. Работай.

Парень кивнул и вернулся к своим лампам.

К концу июля случилось то, что Максим давно предчувствовал. Соколов закончил макет системы сигнализации. Это был простой пульт с несколькими кнопками и лампочками, смонтированный в коробке из подручных материалов. Максим сам проверил его, подключил к танку, который стоял на стенде, и приказал водителю нажать кнопки из кабины.