Некромант. Космос. Книга 7 (СИ), стр. 46

После этого мы швыряли один вражеский корабль в другой — гравитационными захватами, мощными импульсами, даже простым инерционным тараном, если щит уже был пробит. Это ломало их строй, сбивало координацию, заставляло их тратить энергию не на атаку, а на удержание курса. На тактической схеме вражеские метки начали хаотично менять положение, теряя синхронность, — их флот рассыпался, как плохо сшитое полотно. Один из фрегатов попытался уйти по дуге, но его двигатели дали сбой, и он закрутился на месте, беспомощно размахивая антеннами, словно пытался ухватиться за пустоту. На экране рядом с его меткой вспыхнул маленький значок — сканирующая система зафиксировала разгерметизацию нескольких отсеков, и я на секунду задержал дыхание, будто сам почувствовал, как ледяной вакуум врывается внутрь.

«Драконы» скакали от одного корабля к другому, не задерживаясь ни на секунду. Они не давали врагу времени на перегруппировку, не позволяли восстановить щиты. Каждый манёвр был рассчитан до миллисекунды — искин «Волк» выдавал векторы, он работали на пару с Персефоной, а капитаны исполняли, и пространство вокруг превращалось в хаотичный танец смерти.

Наши корабли сотрудничали друг с другом, как пальцы одной руки: один отвлекал, второй пробивал, третий добивал. Поле боя превратилось в полнейший хаос — вспышки орудий сливались в сплошной световой шторм, грохот разрывов доходил до нас даже сквозь вакуум, передаваясь по корпусу вибрацией, которая отдавалась в костях, в зубах, в самом ритме сердца. Следить за всем на поле боя казалось невозможным — но мы не следили, мы чувствовали ритм боя, ловили моменты слабости и били туда, где больнее.

Мы вновь выпустили кучу истребителей из недр наших кораблей — и на этот раз они действовали иначе. Раньше мы бросали их на убой, как расходный материал, чтобы отвлечь, сбить прицел, пожертвовать ради главного удара. Теперь мы хотели добиться максимального КПД от каждого истребителя. Они стали осторожнее, хитрее, использовали рельеф поля боя — обломки, дымные завесы, даже тени от крупных кораблей. Они не лезли напролом, а искали слабые места: стыки щитов, открытые орудийные порты, повреждённые отсеки. Один из пилотов-нежитей умудрился провести звено сквозь плотный огонь, используя отражение от зеркальной поверхности повреждённого корабля, — и ударил точно в уязвимую точку, где щит уже мерцал, готовый погаснуть. Меня радовала моя нежить не была статична — она училась и становилась профессиональней, а не оставалась тупым мертвым мясом.

На канале связи голос искина прозвучал спокойно, почти буднично: «Цель поражена. Переходим к следующему вектору». В этой сдержанности было больше триумфа, чем в любом крике. Я на секунду улыбнулся — едва заметно, уголком губ, — и тут же стёр эту улыбку, потому что здесь не было места эмоциям.

Некоторые истребители несли в себе пространственные кольца с абордажными командами. Иногда такой маленький юркий кораблик прорывался и таранил линкор, пробивая слабый участок брони. Оказавшись внутри, в нужный момент кольцо выбрасывалось, и из него, словно из разжатого кулака, вырывались бойцы. Космическая нежить пехота — орки, гномы, эльфы, люди — в самой разной броне: от тяжёлых силовых лат до лёгких скафандров с усиленной защитой. У кого‑то в руках был обычный топор или меч — не из ностальгии, а потому что в тесном пространстве корабля, в коридорах, где не развернуться, холодное оружие становилось смертоносным.

Они шли в атаку на абордаж — нестройной волной, но с железной решимостью. Я видел на экране, как отряд орков ворвался в шлюзовой отсек, круша всё на своём пути, — и знал, что там уже не будет пощады. Их тяжёлые ботинки грохотали по палубе, а топоры высекали искры из переборок, и даже камеры дрожали от этого грохота, будто сами боялись того, что снимали. На одном из экранов мелькнуло лицо командира вражеского отряда — его глаза горели тем самым фанатичным огнём, который появляется, когда человек перестаёт бояться смерти и начинает её презирать. Но против нежити им это не поможет, скоро он снова встанет в строй и будет вернм солдатом.

Враги были в ужасе — они не понимали, что происходит. Откуда берутся эти странные корабли, эти непонятные истребители, эти бойцы, которые не боятся смерти? Их военная наука ломалась на глазах: они привыкли к чётким построениям, к предсказуемым манёврам, к логике боя, где каждый шаг имеет смысл. А мы не следовали логике — мы создавали хаос, и хаос стал нашим оружием. Их командиры пытались отдать приказы, но каналы связи захлёбывались от помех, от криков, от паники.

Захватив вражеские корабли — убив и подняв свежую нежить, мы смогли подключить к их сети, чтобы подсматривать и подслушивать. Вся информация тут отправилась на флагман адмира — они смогут распорядится ей как полагается. В эфире то и дело мелькали обрывки фраз: «Не вижу вектора!», «Щиты падают!», «Кто ведёт огонь⁈» — и эти слова звучали как стоны раненого зверя. Один из сигналов был настолько искажён помехами, что я разобрал только отдельные слова: «…не могу… потеря…», и на секунду мне даже стало почти жаль тех, кто сейчас метался по своим рубкам, не понимая, что происходит. Но жалость тут же растворилась в холодном расчёте — на войне нет места сантиментам.

Последней соломинкой, что переломила спину верблюда, оказался «Ковчег». Корабль под командоваем генерала Шестой наконец‑то прибыл — и это было не просто подкрепление, а явление стихии. Архимаги, которые модернизировали его, не зря ели свой хлеб: они превратили «Ковчег» в живое пламя — в огненное солнце, способное сжечь всё на своём пути. Его реакторы работали на такой мощности, что даже на расстоянии в несколько тысяч километров датчики «Волка» фиксировали аномальное тепловое излучение, а экраны временами покрывались рябью, будто не могли справиться с этим напором энергии. На панели управления рядом со мной мигал красный индикатор — система предупреждала о возможном перегреве сенсоров из-за близости «Ковчега», и я на мгновение задумался, не отключить ли лишние модули, чтобы сохранить оборудование. Но тут же отбросил эту мысль — сейчас важнее было видеть всё до последней искры.

Он промчался сквозь армаду вражеских кораблей, не снижая скорости, не уклоняясь — просто прожигая себе путь, как комета, оставляющая за собой шлейф из пепла и огня. Огромный космический фаербол, пылающий ярче любой звезды, он не стрелял — он сам был оружием. Его корпус светился так, что на экранах появлялись помехи, а сенсоры на мгновение слепли. Он не обходил препятствия — он уничтожал их, превращая вражеские корабли в раскалённые обломки, которые тут же рассыпались на части. Я видел, как один из вражеских крейсеров попытался уйти с траектории, но не успел — «Ковчег» прошёл сквозь него, как раскалённый нож сквозь лёд, оставив после себя только вихрь искр и облако перегретого газа. На тактической панели метка крейсера мигнула и погасла, и в этот момент я почувствовал, как по спине пробежал холодок — не от жалости, а от осознания, насколько сокрушительной может быть чистая сила. Шестая и ее бойцы как всегда вовремя…

И враг дрогнул. Сначала по их сетям пошли тревожные сигналы, потом отдельные капитаны начали запрашивать разрешение на отход. А вскоре прозвучало то, что мы так долго ждали:

— Мы сдаёмся, — объявили они, и в этом голосе слышалось не облегчение, а опустошение. — Глушим двигатели. Ждём досмотровую команду.

На мостике «Волка» никто не кричал от радости, не обнимался, не ликовал. Мы просто выдохнули — тяжело, с облегчением, смешанным с усталостью. Несколько суток боя даже для магов и нежити были слишком тяжелыми. Палуба под ногами всё ещё вибрировала, экраны мерцали, а в воздухе пахло озоном и горелой изоляцией. Техник у пульта тихо выругался, когда один из дисплеев окончательно погас, и тут же переключился на резервный канал — буднично, как будто ничего особенного не произошло. Рядом с ним оператор медленно снял гарнитуру и провёл ладонью по лицу, стирая пот и усталость, и только в этом движении было видно, как сильно он напряжён. На его виске всё ещё пульсировала тонкая жилка — она не успокаивалась даже сейчас, когда бой был окончен, будто тело ещё не поверило, что опасность миновала.