Имперский Хранитель. Тетралогия (СИ), стр. 49

Мой щит, почти уничтоженный артефактами и менталистами, возникает вновь. Более плотный, осязаемый и даже видимый визуально — этакая сверкающая пленка. Главное — не чихнуть сейчас. А то вся эта энергетическая эстетика рухнет, и мы все окажемся в очень глупом положении.

Сквозь грохот доносится резкий голос Орлова:

— Что он делает? Что это за энергия?

И тут же пронзительный, восторженный крик Марченко:

— Он… он использует фоновую эфирную эманацию жертв! Невероятно! Это же чистая теория! Никто не предполагал, что можно напрямую брать нестабилизированную энергию! Это прорыв!

Спасибо, доктор, за научное обоснование моего падения в моральную бездну. Обязательно упомяну вас в своих мемуарах.

Разумеется, мне плевать на его прорывы и теории. Но сейчас не до того. Делаю шаг вперед.

— Ваш ход, — сквозь зубы говорю я.

Опережая атаку криоманта, я концентрируюсь на его связи с остальными магами Орлова. И так же, как уже делал, вношу противоречие в его договор с группой. Теперь его договор на пару секунд — это «Следить за тылом».

Криомант, уже начавший движение для атаки, вдруг резко оборачивается через плечо, его взгляд мечется по пустому пространству за спиной. Лед на его пальцах теряет форму. Он выпадает из ритма, дезориентированный ровно на два шага.

Из дыма в этот момент материализуется Гром. Захват, рычаг, резкое давление. Раздается глухой щелчок, больше похожий на хруст ветки. Криомант оседает на пол без звука, его тело обмякает. Его нить обрывается, как перетертый канат.

Гром уже исчезает в дыму, возвращаясь на свою позицию. Все заняло меньше трех секунд.

— Первый, — говорю я, а у самого кровь все хлещет из носа ручьем, заливая губы и подбородок. Надеюсь, это не навсегда. А то неудобно как-то — ходить с вечным носовым кровотечением.

Менталистов не видно: скорее всего, Гром и Тень перестреляли.

И второй! Вижу его нить — она крепко привязана к Орлову, к выполнению приказа босса. Повторяю то, что уже делал при обороне поместья во время штурма: отправляю импульс в нить криоманта и подменяю на секунду договоренность «выполнение приказа» на «предательство».

Криомант начинает искать в дыму взглядом Орлова, его криомагия, искрившаяся на пальцах и уже готовая было вырваться каким-нибудь очередным ледяным шаром или ледяными шипами, гаснет. Он не понимает, что происходит, зато я понимаю — связь твоя, голубчик, с командиром на исказилась.

Пусть и на пару секунд, но этого мига хватает. Тень, с кем-то воюющий чуть в стороне, не упускает момента. Один выстрел с глушителем — короткий, сухой хлопок. Криомант падает. Его нить рвется, все, готов.

Пока я брал на себя внимание основной силы — магов, Елена выбрасывает последние дымовые шашки.

— Серпов, к выходу! — кричит она, то хватаясь за голову, которую не устают атаковать менталисты, то отстреливаясь в сторону этих самых менталистов.

В этот момент сквозь дымную завесу вижу, как одна из сфер, все еще летающая под потолком в хаотичной траектории, врезается в коллектор с кристаллом при одном из саркофагов. Яркая вспышка, оглушительный хлопок — и установка взрывается.

Это цепляет соседний коллектор, тот вспыхивает синим пламенем.

Вот теперь правда пора валить.

Елена бросает последнюю шашку, и мы выскальзываем в коридор. Бежим к массивной шлюзовой двери. Навстречу попадаются растерянные техники — мы проносимся мимо. Добегаем до двери, Гром уже здесь, ждет, пропускает нас вперед.

— Где Тень? — рявкает он, оглядываясь.

Я останавливаюсь в проеме. Тень не видно.

— Ждать не можем! — кричит Елена, ее перекрывает рев сирен и новый грохот из лаборатории.

В этот момент раздается резкий, механический щелчок, и массивная дверь с низким гулом начинает сдвигаться сама — по ходу, система аварийной изоляции сработала от взрывов.

— Нет! — Гром бросается к панели у двери, я — к монитору на посту охранника. Тычу в иконку шлюза, тычу в надпись «Открыть». На дисплее всплывает красный треугольник с надписью: «АВАРИЯ. ЛОКАЛЬНАЯ БЛОКИРОВКА. ДОСТУП ОТКЛЮЧЕН».

Бью по монитору кулаком — бессмысленно. Дверь с тяжелым, окончательным стуком захлопывается, отсекая лабораторию с ее огнем, дымом и нашим человеком. Через маленькое бронированное окошко вижу мечущиеся в дыму фигуры и очередную вспышку. Затем — только отражение своего лица в потускневшем стекле.

— Пошли, — говорю я, отлипая от окошка, и говорить это, мягко скажем, тяжело в этих обстоятельствах. — Сейчас взорвется все.

Кашляя все трое, бежим к вентиляционной решетке. Гром открывает, пропускает Елену, затем меня и следует сам. Мы ползем по шахте, не переставая кашлять.

Через полчаса, показавшиеся вечностью, мы уже вылезаем на улицу из того же люка, через который влезали. Холодный ночной воздух кажется невероятно чистым и свежим после дыма и гари. Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как воздух обжигает легкие.

Елена делает резкое движение обратно к люку.

— Надо вернуться!

Я хватаю ее за руку и тут же чувствую, как мир плывет перед глазами от слабости. Кровь снова теплой струйкой стекает по подбородку.

— Нельзя. Обратно мы уже так не зайдем. И мы… — я качаю головой, — в смысле я — больше не боекомплект.

Гром медленно поднимает голову.

— Он знал, на что шел. Знал график отхода. Если не вышел — значит, решил задержать их сильнее. Или нашел другой путь. Но мы, если вернемся сейчас, похерим все, что мы сделали. И его выбор тоже.

Елена сжимает кулаки, в ее взгляде еще секунду горит протест, затем гаснет. Она смотрит на мое окровавленное лицо, на молчащего Грома, на глухой, темный люк.

— Черт, — выдыхает она одно слово.

Мы стоим еще минуту. С промзоны доносится вой сирен, отдаленные, но мощные взрывы.

— Движемся к точке эвакуации, — говорю я, отрываясь взглядом от люка. — Нам нужно быть далеко отсюда, пока Марченко не передумал и не решил попросить у нас автограф. Или не решил, что мы теперь должны будем оплатить ремонт… Главное, пока они не начали прочесывать периметр.

Идем к нашей спрятанной в полукилометре от комплекса машине. Молча едем по ночным пустынным улицам, оставляя за собой… то, что оставляем. Каждый погружен в свои мысли, в свою усталость.

— Интересно, Петров уже посчитал убытки от этого визита? — пытаюсь я разбавить напряжение.

— Думаю, он сейчас плачет над своими таблицами, — вздыхает Елена.

— Надеюсь, он выделил отдельную колонку для «непредвиденных расходов на разрушение секретной лаборатории», — замечаю я. — А то бухгалтерия придерется.

Гром издает нечто отдаленно напоминающее смех.

Через час мы у комплекса Волковой. Нас встречает не она, а ее личный врач с двумя медсестрами. Елену, которая под конец пути обмякла, — менталисты успели достать ее, — осторожно уносят на носилках. Мы с Громом идем в кабинет Волковой. По пути проходим мимо кухни. Запах еды оттуда — что-то с чем-то. Мой желудок предательски урчит.

— Может, заскочим перекусить? — предлагаю я. — А то докладывать на пустой желудок неэтично.

Гром не поддерживает.

Приходим к Волковой, я с трудом снимаю потрепанный бронежилет и достаю из кармана флешку. Кладу ее на стол перед княжной.

Она смотрит на нас. На наши испачканные сажей и кровью лица, на порванную, пропахшую дымом одежду. На мои руки, все еще слегка дрожащие от перенапряжения и адреналина.

— Доклад, — говорит она просто.

Я рассказываю. Кратко, сухо, можно сказать, по-военному, выжимая всю воду. О лаборатории. О рядах саркофагов. О промышленной «переплавке» людей. О красных кристаллах. О встрече с Орловым и его менталистами. О докторе Марченко. О взрывах. Тень остался в лаборатории. Аварийная изоляция сработала, дверь заблокировалась. Мы не смогли его вытащить.

Волкова берет флешку. Сжимает ее своими тонкими, ухоженными пальцами. Ее взгляд на секунду становится как будто стеклянным, пустым. Она медленно кивает, не глядя ни на кого. Затем глубоко вдыхает, как будто заново запускает в себе какой-то механизм.