Имперский Хранитель. Тетралогия (СИ), стр. 198

– Не мешай, – рявкает Краг, звук напоминает камнепад в карьере. – Ты меня сбиваешь. Портал откроется там, где я скажу. Не волнуйся.

– Я вообще не волнуюсь, – отмахиваюсь я. – Просто уточняю.

Он снова закрывает глаза. Нити вокруг него становятся чуть ярче – золотистые разряды пробегают от плеч к пальцам, собираются в ладонях, перетекают в циновку, а от неё – в пол. Видимо, так он и накапливает энергию: через землю, камень.

– Нужно больше времени, больше энергии, – бухтит он. – Не беспокой меня. Тогда будет портал.

– Да, бро, только бы у тебя получилось. – Встаю, пуфик облегчённо вздыхает.

Выхожу, прикрываю дверь.

Вечером стою у окна в библиотеке, смотрю на снегопад. И тут: Дзынь! Сообщение от Лены.

«В Питере всё нормально. Будьте осторожны».

Смотрю на экран. Кого я пытаюсь обмануть, себя? Опять ведь хрень какая‑то. Во‑первых не звонит, а пишет. Но ладно, может неудобно сейчас. Но даже сам текст смс словно чужой – Лена обычно добавит шутку, смайлик, а тут сухо, как рапорт. Телефон могли забрать. Тогда кто сейчас там, на том конце? И что с ней? Набираю её номер. Гудки. Долгие гудки. Никто не берёт.

Глава 17

Вечером мы сидим в гостиной Мещерской, Сама княгиня устроилась в кресле с вязанием, и я этому премного удивлён. Всегда полагал, что особы её статуса проводят время исключительно в холении и лелеянии собственной персоны, политических интригах и светском трёпе, а тут, надо же, действительно вяжет, крючок мелькает в пальцах, из‑под него выползает нечто серое, предположительно шарф – и поглядывает на экран плазмы.

Гром тоже здесь, тоже смотрит на экран, с выражением человека, который ждёт, когда начнётся футбол, а показывают оперу. Леонид устроился на полу, скрестив ноги, и точит нож – непонятно зачем, но процесс как будто бы его успокаивает.

– Переключи на «Культуру», – просит Мещерская, не отрываясь от вязания. – Там сегодня передача про фарфор.

– Нельзя, княгиня, – отвечаю я. – Сейчас будет речь императора.

– Ох уж этот император, – вздыхает она. – То налоги, то парады. Мой покойный муж, царствие небесное, говорил: «Леночка, не лезь в политику, она тебя сожрёт».

– Мудрый был мужчина, – замечает Гром.

– Да, жаль, сердце слабое. – Она откладывает вязание, поправляет плед на коленях. – На охоте, представляете, подстрелил кабана, обрадовался этому, а сердце не выдержало.

– Соболезную, – говорю я, а на экране уже появляется заставка – герб империи, золотой двуглавый орёл.

Голос диктора – приторно‑торжественный, вещает:

– Граждане Российской Империи! Господа и дамы! К вам обращается его императорское величество Алексей Второй.

Мещерская выпрямляется, поправляет воротник халата. Гром перехватывает автомат поудобнее, будто собирается стрелять в телевизор.

На экране – тронный зал. Император сидит в кресле, похожем на тот, что продают в «Идее» за сорок тысяч – красное дерево, бархат, резные подлокотники, – но наверняка он стоит как годовой бюджет небольшой губернии. Алексей Второй одет в мундир с золотыми эполетами, на груди ордена, на лице – улыбка.

– Дорогие подданные, – начинает он, и голос у него низкий, масляный, с лёгкой хрипотцой, которая должна вызывать доверие. – Обращаюсь к вам в преддверии великого события.

– Слышали уже, – бормочет Леонид, но я шикаю на него.

– Через семь дней, – продолжает император, и камера берёт крупный план, показывая его гладко выбритое лицо и ямочку на подбородке, – на Красной площади состоится «Великий день единства». Грандиозное шоу, в котором мы продемонстрируем мощь нашей империи, величие нашей магии и чудеса, которые стали доступны нам благодаря единству всех рас и народов.

Н‑да, улыбка‑то улыбкой, но что‑то во всей этой картинке не то… Во взгляде, в том, как он чуть склоняет голову, как пальцы левой руки барабанят по подлокотнику. Что‑то механическое, отрепетированное. Словно он не живой человек, а очень дорогая кукла, которую завели говорить пафосные речи.

– Ну и цирк обещают, – хмыкает Гром. – С оркестром, поди, и шариками.

– Ага, – киваю я. Поворачиваюсь к Мещерской. – Княгиня, вы, случаем, не маг? Может, вас тоже в главные звёзды программы затесали? Фейерверк из сердечек и розовый туман – публика бы обалдела.

Мещерская на секунду замирает, потом невозмутимо продолжает вязать.

– Увы, я не одарена. Муж был магом, седьмого уровня.

– Повезло, – бросаю я, потом понимаю, как это прозвучало, и добавляю: – В смысле, не придётся стоять в очередях на проверку лояльности.

– Ах, Артём Андреич, – сухо замечает она, – вы мастер неожиданных комплиментов.

Телевизор выключаю. Через минуту Скорбенко приносит чай – он сегодня за самоварщика, потому что Клавдия Петровна ушла в церковь ставить свечки за грехи наши тяжкие.

На похвалу княгини я ответить не успеваю, потому что снаружи, со стороны ворот, слышен звук мотора – кто‑то явно припарковался.

– Ща, – говорит Гром, поднимаясь.

Я быстро поднимаюсь на второй этаж, чтобы было видно, смотрю в окно. На улице, прямо у калитки, стоит чёрная «Газель» с тонированными стёклами. На дверце – эмблема УНМА.

– Очень интересно, – говорю вслух.

– Прячемся? – спрашивает Леонид.

– Да, пожалуй, на всякий случай скройся, – рекомендую я. – Иномирцев в подвал, живо. Чтоб сидели тихо и не дышали.

– А ты?

– Я – Дмитрий Петрович Связев, маг‑аналитик третьего уровня, заехал к княгине по делам. – Я поправляю воротник, провожу рукой по волосам.

В дверь звонят. Не стучат, а именно звонят – длинный, требовательный сигнал, от которого Мещерская вздрагивает и роняет клубок.

– Открываю, – говорю и иду к двери, а сам думаю – автобус наш ритуальный теперь хорошенько приметят. Надо с этим что‑то сделать.

На крыльце – четверо. Все в чёрной униформе, с браслетами‑детекторами на запястьях – такие же я видел у «Чистых». У двоих – артефактные жезлы с синими наконечниками, у третьего – планшет, у четвёртого, который, судя по позе, командир – ничего, кроме кобуры на поясе и тёмно‑фиолетового отсвета в нитях как у «Беловцев». Не такой интенсивный, не такой глубокий, но того же спектра. Он точно из «этих».

– Добрый вечер, – говорю с порога. В тот же момент подходит Мещерская. – По какому вопросу?

– УНМА, – чеканит командир – молодой, лет двадцати пяти, с квадратной челюстью и бегающими глазами. – Поступил сигнал об утечке магии в этом районе. Требуется провести проверку.

Один из бойцов кивает в сторону окна:

– У вас тут ритуальный автобус. Кто‑то умер?

Мещерская бледнеет, но я перехватываю:

– Дальний родственник княгини. Перевозим для отпевания. Всё по закону.

– Да, – княгиня печально вздыхает. – Троюродный дядя. В морге очереди, пришлось забрать самим.

Боец с планшетом записывает что‑то, я перевожу тему обратно:

– Утечка? – переспрашиваю, делая лицо максимально удивлённым. – Здесь? Извините, но у нас всё спокойно.

– Нам нужно зайти, – он делает шаг вперёд, я не отступаю.

– Молодой человек, – встревает княгиня. – Я княгиня Мещерская, моя семья вписана в Бархатную книгу. Здесь не может быть никакой утечки.

– Простите, княгиня, – командир кивает, но уважения в его нитях нет, один серый формализм. – Но приказ императора.

Он отодвигает меня плечом – аккуратно, но настойчиво – и заходит в холл. Трое остальных следуют за ним.

Мещерская хочет возразить, но я ловлю её взгляд и качаю головой, мол, не надо.

– Осмотрите, пожалуйста, – говорю официальным тоном. – Но прошу не нарушать обстановку.

Они расходятся. Двое идут на кухню, третий с планшетом задерживается в гостиной – водит браслетом по стенам, слушает, как пищит детектор. Командир стоит в центре холла, оглядывается, и его нити пульсируют – он ищет что‑то конкретное.

Я подхожу к нему, развожу руками.

– Понимаете, здесь действительно никого постороннего. Кроме меня и прислуги.