Имперский Хранитель. Тетралогия (СИ), стр. 139

– Нужно пройтись, – говорю я, вставая. – Леонид, Гром – со мной.

Через полчаса мы уже на пустыре. Что‑то дворника с ключом давно не видно. Выходной, или, может, на другой участок перевели. А может, он уже нас боится и обходит это место стороной.

– Чисто, – говорю я остальным.

Гром вылезает следом, потом Леонид. Я достаю телефон, смотрю на экран – отлично, связь есть.

– Сейчас буду звонить, – предупреждаю. – Не шуметь!

– Да мы тихие, – Леонид показывает, что застёгивает рот на замок.

Набираю номер чиновника. Гудок. Второй. Третий. Восьмой. Девятый. Уже лезут нехорошие мысли: испугался, передумал.

– Слушаю, – голос сонный, будто его разбудили.

– Виктор Сергеевич, это Серпов. – Я делаю паузу, давая ему время понять, кто такой Серпов. – Нам нужно ускорить. Ждать семь дней – долго. Канцелярия усиливает проверки, каждый выход на улицу – риск.

Пауза. Я слышу, как он дышит в трубку, обдумывает, взвешивает. Слышу, как на том конце кто‑то ходит, скрип половиц.

– Ускорить можно, – говорит он наконец. – Но вы же понимаете. Мне нужно договариваться с людьми в архиве. И в типографии, чтобы сделали вне очереди.

– Сколько?

Он называет сумму. Я смотрю на Грома. Тот поднимает бровь.

– Понял, – говорю в трубку. – Найдём.

– Когда будете готовы – звоните. – Он делает паузу. – Но лучше сегодня. Чем быстрее, тем спокойнее.

Сбрасываю звонок. Гром смотрит на меня.

– Ну что?

– Дружно думаем, где взять ещё почти миллион.

– Где взять? – переспрашивает Леонид. – У вас в поместье золото не растёт, если ты не заметил. Я проверял, одни камни.

– Камни пусть останутся для у Крагов, – поправляю я. – Наше золото это пироги.

– Клавдия Петровна, конечно, печёт божественно, но чиновник пирогами вряд ли возьмёт.

– Но можно начать ими торговать, – хмыкает Гром.

Я достаю визитку Воронцова. Тёмная карточка с тиснёным гербом – как сунул в карман сто лет назад, так до этого момента и не вспоминал. А она здесь – помятая, но всё ещё плотная.

– Князь Воронцов? – Леонид смотрит на меня как на сумасшедшего. – Тот самый, с которым ты в прошлый раз договаривался? Который Павла порекомендовал?

– Он самый.

– Неужели денег будешь просить? У него? – Гром усмехается, но усмешка выходит нервной. – К нему же самому Белов неровно дышит. У него своих проблем выше крыши. Он нам должен помогать, а не мы ему.

– Вот поэтому может и даст, – говорю я, набирая номер. – Это может быть выгодно для него. Он, как и Волкова, прагматик. Если ему выгодно – он будет договариваться даже с тем, кого должен ненавидеть.

Трубку князь берёт после второго гудка. Голос сухой, официальный, и ещё с той интонацией, какая бывает у человека, который отвечает на звонки уже сто лет, и всё ему надоело.

– Слушаю.

– Князь Воронцов? Это Серпов.

Пауза. Длинная. Я слышу, как он выдыхает. В этом выдохе слышится, будто он ждал этого звонка, но не был уверен, что он прозвучит.

– Артём? – голос становится тише, будто он отошёл в сторону от лишних ушей или прикрыл трубку рукой. – Что‑то случилось?

– Нужна помощь, – говорю я. – Деньги. Нам нужно ускорить получение паспортов. Канцелярия усилила проверки. Если нас остановят – всё.

– Сколько?

Я называю сумму. Он молчит. Обдумывает, взвешивает. Слышу, как на том конце провода кто‑то ходит, потом шаги затихают.

– Хорошо, – говорит он наконец. – Через час на Плющихе устроит? Я пришлю адрес особняка.

– Спасибо.

– Не за что, – он устало усмехается. – Жду.

Я кладу трубку. Гром вопросительно смотрит на меня.

– Едем к нему, – говорю я.

Часть пути проезжаем на метро, далее идём пешком. Леонид предлагает перекусить в кафе, но я качаю головой – сначала дело, потом вкусняшки.

– Н‑да, это ещё чудом, что мы до сих пор не смотрели на свои физиономии в вечерних новостях, – комментирует Гром. – Под примерно такую речь: «Враги государства были замечены в районе Плющихи. Гражданам рекомендуется быть бдительными».

– Я всегда бдителен, – говорит Леонид.

– Ты всегда голодный, – поправляю я. – Терпи.

Идём по набережной. Ветер с реки сырой, холодный, пробирает даже сквозь куртку. Я поднимаю воротник, Леонид передёргивает плечами.

– Надо было шапки взять, – говорит он, потирая уши. – И шарфы. И варежки. И вообще, нахрен эту конспирацию, тут не замёрзнуть бы.

– Какой враг государства в шапке? – Гром усмехается, но сам тоже ёжится. – Это же несерьёзно. Представь: идёт патруль, видит нас, сверяется с ориентировкой. «Смотри, – говорит один, – а у врага государства шапка с помпоном». – «Не может быть, – отвечает второй. – Наверное, это просто похожий человек. У настоящего врага государства помпонов не бывает».

– А если помпон будет в цветах флага? – спрашиваю я. – Это добавит патриотизма или, наоборот, выдаст?

– В патриотическом помпоне тебя быстрее арестуют, – рассуждает Гром. – Потому что враг государства не может быть патриотом. А если он патриот, то он уже не враг. А если он не враг, то почему в розыске? А если в розыске, то помпон – это маскировка. Слишком сложно.

– А может, нам просто холодно? – Леонид смотрит на нас с надеждой.

– Врагам государства не может быть холодно, – отрезает Гром. – У них железобетонная идеология греет.

– У меня идеология не железобетонная, – говорит Леонид. – У меня идеология – выжить и не замёрзнуть. Это пока единственное, что работает.

– Ну, значит, замёрзнешь, – Гром вздыхает. – Как настоящий враг народа. С непокрытой головой. Но когда всё это закончится, – мечтательно добавляет он, – я куплю себе шапку. Самую тёплую. С ушами.

– С ушами? – переспрашиваю я.

– С длинными. Чтобы завязывать на макушке.

– Тогда тебя точно не арестуют, – говорю я. – Потому что враг государства с ушами на шапке – это уже комедия, а не угроза национальной безопасности.

– А я куплю варежки, – добавляет Леонид. – Или лучше мне свяжет Клавдия Петровна, она обещала. Шерстяные, с узорами.

– И тогда наша ориентировка будет выглядеть так: «Разыскиваются особо опасные преступники. Приметы: один в шапке с ушами, второй в варежках с узорами, третий…» – Гром смотрит на меня. – А третий что?

– Третий будет в шарфе, – говорю я. – С кисточками.

– И нас никогда не найдут, – заключает Леонид. – Потому что будут искать серьёзных людей в чёрном, а найдут трёх идиотов в вязаном.

– Да уж. – качаю головой. – И говорить, что глава «Кодекса» ходит как бабушка на рынке.

Особняк, который указал Воронцов, прячется за кованым забором, увитым плющом. Плющ уже начал желтеть, листья свисают, закрывают часть калитки.

Калитка открывается без звонка – нас ждут. Я толкаю её, она поддаётся с лёгким скрипом.

Во дворе чисто, аккуратно, но чувствуется, что здесь не живут постоянно. Дорожки посыпаны песком, окна на первом этаже зашторены, плотно, без просветов. Охрана – двое в чёрном, стоят у крыльца, на нас ноль внимания. Пропускают кивком.

Внутри пахнет деревом и старыми книгами. Воронцов ждёт в гостиной, сидит в кресле у камина. Перед ним на низком столике – чашка кофе и папка. Вид у него такой же, как в прошлый раз – уставший, под глазами круги, лицо бледное.

– Садитесь, – говорит он, кивая на стулья.

Гром по своему обыкновению остаётся у двери, Леонид садится рядом со мной. Воронцов протягивает папку. Я открываю – внутри деньги. Пачки, перетянутые банковскими лентами. Свежие, хрустящие, пахнут типографской краской.

– Здесь то, что вы просили, – говорит он. – Могу я спросить, зачем вам документы так срочно?

– Вы должны знать, – говорю я, закрывая папку. – Проверки.

Он кивает, откидывается в кресле.

– К сожалению, слышал. Белов лично курирует. – Делает паузу, смотрит на свои руки. – Ваши люди в порядке?

– Держимся, – говорю я.

– Это хорошо, – говорит он. – За Павла ещё раз спасибо. Княгиня Оболенская передавала благодарность.

– Да, он приживается, – говорю я. – Клавдия Петровна его уже откармливает. Говорит, что у Оболенских его не кормили, один скелет привезли. Теперь по три раза добавки просит.