Сын пекаря (СИ), стр. 32

— Неправильно! — крикнул Марк, а на дворе установилась недоуменная тишина.

— Ты что сейчас сказал? — уставился на него Либерий.

— Неправильно, говорю! — пояснил Марк. — На тридцать хлебов модиев писец ошибся!

— Ты у нас кто? Пекарь или философ ученый? — с тупым недоумением уставился на него магистр.

— Не философ, но три цифры сложить могу, — ответил Марк, не обращая внимания на удивленный гул. Пекари недоумевали.

— Сколько будет всего хлебов, — спросил у него глава коллегии, — если пекарь целую неделю делал по восемь дюжин в день? А? Обделался, мальчик?

— Восемь дюжин — это девяносто шесть хлебов в день, — Марк возвел глаза к небу. — В неделе семь дней. Значит, всего пекарь изготовил шестьсот семьдесят два хлеба.

— Верно мальчишка говорит, — изумленно ответил сосед Захарий, пощелкав костяшками абака (3). — Шестьсот семьдесят два хлеба. И за писцом Порфирием я посчитал. Парень и тут прав.

— Надо же! — Либерий вытер пот со лба, а старики-пекари переглянулись. Никто из них не смог бы так быстро посчитать без абака.

— Где это ты выучился так? — подозрительно уставился на него Либерий. — Разве школу какую закончил?

— Не заканчивал я школ, вам ли не знать, — укоризненно посмотрел на него Марк. — Я святого Петра молил, чтобы вразумил меня. Или вы, почтенный Либерий, не верите в благословение святого?

— Да нет, — смешался тот, схватившись за крест. — Коли сам святой Петр, то что же… И чего ты хочешь, мальчик? Цифрам нас научить? Пусть сначала твой отец научит тебя должной почтительности.

— Почтенный Либерий! — вкрадчиво заявил Марк. — Я не враг вам. Напротив, я почитаю вас, как собственного отца. Вы опытны, вы мудры. Вы обязательно найдете решение, которое будет справедливо. А я всего лишь предлагаю свои руки. Решать все равно вам.

— Хороший выход, Либерий, — Захарий покровительственно похлопал Марка по плечу. — Он еще сопляк, но довольно неглуп. Пусть поможет писцам. У старого виатора (4) распухли ноги, и он никуда не годится. Ты уже месяц ищешь человека, который умеет читать свитки и бегать по поручениям. Так вот он. Он один из нас, ему ничего объяснять не нужно.

Снова установилась тишина. Те, кто помоложе, глупо хлопали глазами. Те, кто постарше, ухмылялись одобрительно. Нечасто пекарям удается умыть надменную чернильную братию.

— Я грамотен! — ухватился за возможность Марк. — Возьмите меня, почтенный магистр! Я не подведу.

— Если грамотен и обучен счету, то… — стоявший тут же казначей вопросительно посмотрел на Либерия. — Может, попробовать мальчишку? Если окажется глуп, выгоним взашей. Еще и выпорем за наглость. Тяжко без виатора, уважаемый магистр. Писцы все ноги стерли.

— Пусть будет так, — неохотно кивнул магистр коллегии. — Пусть сын Тита поможет казначею, если сам святой Петр благословил его знанием цифр. Идите домой, почтенные, и храни вас господь!

Марк и Тит шли по городу, где перекатывались первые волны перед бурей. Сборщики налогов уже начали свой обход. Улица Аргилетум, та, что между Субуранским спуском и форумами, наполнена плачем. Компания крепких мужчин идет с видом не то хозяев, не то солдат во вражеском городе. Они без спросу заглядывали в мастерские, опрашивали соседей, собирали наветы, не гнушаясь любым враньем.

Марк видел, что тут творилось пару дней назад. Мастера и торговцы разбирали и прятали станки, продавали рабов с правом выкупа, подделывали договора на складской товар, да и вообще, творили немыслимое, чтобы укрыться от проклятого налога, размер которого был непонятен никому. Сколько начислит тебе сборщик, оставалось на его совести. Ему нужно сдать свой урок, как пекарю. Иначе по его собственной спине будут гулять палки, а имущество пойдет в казну как недоимка.

— Как ты это сделал? — спросил вдруг Тит, который всю дорогу шел молча.

— Ты о чем? — недоуменно поинтересовался Марк, который смотрел, как из лавки вытаскивают хозяина и прижимают к стене. Сейчас его будут бить. Обычное дело.

— Как ты хлеба посчитал? — повернулся к нему Тит. — Тебя едва научили буквы разбирать, а ты такую премудрость показываешь, словно не пекарь, а ученый нотарий.

— Да, там несложно, — махнул рукой Марк. — Научился.

— Не понимаю ничего, — вздохнул Тит и закашлялся. — Как будто подменили тебя. Но, может, и к лучшему все. Будет кому о матери и сестрах позаботиться.

— Найди работника, отец, — попросил Марк. — Мне в ближайшие дни некогда будет.

— Я его уже нашел, — хмуро ответил тот. — Понял, что жизнь честного пекаря не по тебе. Сына Русция возьму. Его отец разорился, а долги хочет выкупить Захарий. Такой вот позор. Мастер из старинной семьи у своей собственной печи будет наемным рабочим. Его отец сейчас плачет на небесах. Предки теперь стыдятся его.

— Да, — кивнул Марк. — Не повезло.

Что его удивляло, так это нежелание римлян работать на других. Мелкий лавочник считался уважаемым человеком, а управляющий в купеческой конторе шел за второй сорт. Потому как на других пашут только рабы и колоны. Гражданину зазорно работать на плату. Пока римляне презирают наемный труд, они так и будут топтаться на месте, — подумал вдруг Марк. Такой вот вывих сознания, который сильно затормозил прогресс.

— Пошли тесто ставить на завтра, — позвал его отец.

До Субуранского спуска откупщики добрались на следующий день. Марк вышел из пекарни, услышав яростные крики, мольбы и плач. Поймал какого-то пацана и приказал.

— Собирай всех мужей. Скажи, я зову!

— Да, старший, — уставился тот восторженными глазенками и побежал по улице, оглашая ее воплями. Вскоре и остальная пацанва рассыпалась по подъездам соседних инсул, собирая соседей, братьев и отцов. А Марк подошел к откупщику и его свите, и с интересом начал наблюдать за происходящим, закусывая жареными в масле каштанами. Они как раз поспели.

Низенький мужичок с лысиной ото лба до затылка, а с ним четверо крепышей. Марк слышал про них. Бывшие гладиаторы. Последние бои в Риме четырнадцать лет назад провели, а потом их запретили императорским эдиктом. Бои запретили, а вся грязь с арены разбежалась по уличным бандам или пошла в услужение к таким вот манцепсам, долги выбивать.

Надо сказать, Марк и тут ощутил некоторую неловкость. У него с прошлой жизни иллюзии остались. Для него гладиатор — это нечто возвышенное, овеянное славой сражений. Ревущие стадионы, поклонение фанатов и визжащие от возбуждения женщины. Но все оказалось куда прозаичней. Гладиатор для римлянина — это существо грязное, презираемое, сродни портовой шлюхе. Само это слово ругательное. Оно означает: отброс общества.

На мускулистых красавцев гладиаторы не тянут. Мужики хорошо за тридцать, широкоплечие, грузные. Они похожи на борцов в отставке. Морды у всех четверых тупые и свирепые, что совершенно неудивительно. У них работа специфическая. Им платят за то, чтобы они делали больно тому, но кого покажут. В этот раз в их лапы попал зеленщик Евтихий. Откупщик открыл деревянные дощечки, покрытые воском, и начал водить по ним пальцем.

— Евтихий… Евтихий… — бормотал он. — Четыре силиквы за этот год, да за прошлый четыре… Да проценты набежали. Солид с тебя, зеленщик!

— Помилуйте, господин! — побледнел лавочник. — Да откуда такие деньги возьмутся? Это ведь Субура, а не золотая лавка у Палатина. Здесь пучок зелени два нуммия стоит.

— Берите его, парни! — манцепс показал на зеленщика, и гладиаторы двинулись к бедолаге, вытаскивая его из лавки. На лавочника посыпался град ударов. Лицо, живот, снова лицо…

— Эй! Эй! — крикнул Марк. — Ну-ка остановись! Не имеешь права насилие чинить. Мы на тебя жалобу префекту подадим!

— Ты еще кто такой? — недоуменно посмотрел на него откупщик.

— Я Марк-пекарь, — ответил парень. — А ты кто?

— Я Ремигий, — тот важно раскрыл свои таблицы. — Я откупщик волей префекта Волузиана. Марк… Марк… Ты живешь тут? Почему тебя нет в списках?

— Я пекарь, — ответил парень. — Через коллегию подати плачу. Вот ты! Ты! С рваным ухом. Оставил его в покое. Не имеешь право силу применять.