Сын пекаря (СИ), стр. 28

За пехотой двигалась конница из готов и аланов. Закованные в железо лошади, всадники в длинных кольчугах. Ни у кого нет стремян, да и седла с какими-то странными рогами впереди. Варвары одеты кто во что. Многие в золотых ожерельях и в алых, расшитых плащах. Золотом и серебром украшены шлемы и рукояти мечей.

— Богато одеты, — завистливо простонал Прим. — Сколько же платят им!

— Много, — повернулся в его сторону какой-то мужичок с горбушкой в руке. От горбушки разило чесноком. — Но они все это за свои деньги покупают. И оружие, и коня.

Вслед за аланами шли схолы палатинов, части дворцовой гвардии. Крепкие германцы, белокурые и рыжие, одеты богаче простой пехоты. Почти у всех чешуйчатый доспех, а у офицеров еще и покрытый серебром и золотом. Пышные плюмажи, позолоченные шлемы, роскошные пояса и сытые рожи. Император не экономил на своей охране. Знамена — вексиллы с монограммой Христа развевались над войском.

— Констанций! Констанций! — заорали в толпе.

— Слава тебе!

— Спаситель Рима!

— Констанций август! — завизжал кто-то.

А вот это опасные слова, подумал Марк. Флавий Констанций пока не император. За такое могут палками побить и в рудники отправить. Закон об оскорблении величия никто не отменял. Империя одна, а вот августов у нас два: Гонорий в Равенне и Феодосий в Константинополе. А такие слова за измену сочтут. Не повезет бедолаге, если поймают.

Сам магистр войска оказался крепким мужем лет пятидесяти с могучими плечами и бычьим загривком. Широкое красное лицо посечено шрамами. Это лицо угрюмо, но Констанций старательно растягивает губы в улыбке. Получается так себе. По слухам, человек он неприятный и до чужого добра жадный. В прошлом году консулом был, так многих обобрал, чтобы торжества устроить.

Констанций поворачивается по сторонам, приветливо машет рукой толпе. Он упивается ее любовью. Самый могущественный человек Рима нуждается в ней как никто. Это ведь и есть слава. Ради нее воины идут на смерть. Ради славы и ради того, чтобы увидеть перед собой склоненные спины сенаторов.

— А это кто? — запищал Франк, тыча в невзрачного человечка, который ехал на муле рядом с магистром. В его руках позолоченный ларец.

— Секретарь это, — ответил многознающий сосед. — А везет он свитки императорские. Они полномочия светлейшего Констанция подтверждают.

Главное знамя, лабарум, несут рядом с самим полководцем. Позади развевались драконарии — длинные шелковые рукава в виде змеиных тел с металлическими головами. Ветер наполнял их, и казалось, будто над улицей летят живые чудовища.

За Констанцием едут заложники из знатных родов. Вандалы, готы, свевы, ютунги… Суровые парни, ровесники Марка и Прима, одеты в цветные рубахи и богатые плащи. Мечей у них нет, не положено пленникам, зато кинжалы длиной в локоть, и они украшены камнями и золотом. Заложники смотрят с пугливым любопытством в сторону величайшего из городов. Позолоченная крыша храма Юпитера Капитолийского заставила их приоткрыть рот в жадном удивлении.

— Хорошо варвары пограбили, — простонал все тот же сосед с горбушкой. — Дикари проклятые! Мы не знаем, чем хрисаргир платить, а тут у каждого рукоять такая, что половине моей коллегии на подать хватит! Провались они! Разрази их гром, ариан проклятых!

Замыкали процессию части германской пехоты: франки, герулы, батавы, гепиды. Они одеты как попало. Кольчуг не было почти ни у кого, а вместо мечей все больше ножи-саксы и секиры у пояса. Таких нанимали целыми родами.

— Пошли быстрее! — потянул Прим Марка за руку. — Надо к Латеранской базилике бежать. Там тессеры раздавать будут!

— На что? — спросил Марк, но ушлого товарища послушал. У того нюх на бесплатное был просто потрясающий.

— Хлеб, масло и мясо, — Прим тянул его за руку. — Да пошли же! Чего мы, варваров не видели?

— Да нас затопчут там, — попытался было сопротивляться Марк и повернулся к сестрам. — Девочки, вам домой. Гунн и Франк проводят.

— Хорошо, — гордо вздернули те носы.

Им толкаться в потной толпе, тянущей руки за тессерами, не было никакого интереса. И впрямь, там если не затопчут, то уж платья испачкают точно. Или, того хуже, порвут.

Ребята побежали к Септиманским воротам, войдя через которые можно попасть прямо к Марсову полю, а оттуда — к Целию, где и стояла главная церковь Рима. Они успели вовремя. Пресвитеры и дьяконы толпились у входа, а сам епископ Зосима ждал внутри. Он выйдет последним. Не к лицу такой персоне спешить.

Марк, Прим и Секунд пробились поближе, и уже через четверть часа магистр армии Констанций подъехал к ступеням базилики и спешился. Папа вышел через пару минут. Старец шел медленно, он явно нездоров. Слухи по городу ходили, что сейчас епископ Зосима больше лежит, чем служит. В церкви его видят нечасто.

— Смотри! Смотри! — Прим толкнул Марка. — Священные головы вынесли!

Констанций подошел к папе, поцеловал его руку, украшенную перстнями, а потом почтительно приложился к серебряным реликвариям, в которых хранились головы апостолов Петра и Павла. Люди заорали в восторге, но не от благочестия светлейшего, а от того, что в толпу полетели деревянные дощечки-тессеры. Невообразимая давка и начавшиеся драки не могли усмирить даже солдаты из городских когорт. По спинам римлян заходили палки, но это никого не останавливало. Повезло только Секунду, который поднял тессеру прямо с земли.

— Мясо! — показал он Марку, но радости на его лице не было.

— Мясо, — мрачно повторил Прим. — Старший, ты ведь обещал, что мы накажем ту сволочь, что матери зубы выбила. Забыл?

— Не забыл, — поморщился Марк. — Обещал, значит, сделаю. Пошли отсюда, пока не затоптали.

Они вернулись в пекарню к вечеру. Тит, глядя на сына, ворчал по-стариковски.

— Ну, хоть игр в этому году не стали устраивать. Вот в прошлом, когда Констанций консулом был, и скачки давали, и зверей травили, и акробаты с танцовщицами людей веселили. На коллегию пекарей тогда тоже подать наложили. За свой счет хлеба печь заставили, чтобы народу раздать. Вот я повеселился тогда…

— Да ладно тебе, отец, — примирительно сказал Марк. — Помню я те скачки. Хорошо же было.

— Хорошо было двадцать лет назад, — бурчал Тит. — Тогда с простых людей деньги не собирали. Консулы свои тратили. Вот, помню, сын Симмаха в должность претора (1) вступал, так отец его две тысячи либр золота потратил. Даже последние босяки целую неделю белый хлеб ели и свининой рыгали. Вот это, я понимаю, веселье!

— Пошел я тесто месить, — вздохнул Марк.

— И то правда, иди, — кивнул Тит. — Прим уже воды натаскал.

Несколько следующих дней Субуранский спуск напоминал улей, в который ткнули горящей головней. Люди гудели, словно рассерженные пчелы, но понемногу гудение становилось все тише, пока не прекратилось совсем. Субура, которую всколыхнули необычные события, поговорила немного и вновь погрузилась в привычную жизнь. Жизнь Марка тоже стала прежней, но лишь отчасти. Кое-что все-таки изменилось.

Первое — это его лепешки. Их стали брать охотней, чем раньше, причем иногда люди делали крюк, чтобы зайти за ними специально. Многие даже не скрывали, что просто хотели посмотреть на пекаря, о котором все говорят.

Второе — это внимание женщин. Он не раз и не два отказывался понимать весьма прозрачные намеки соседок, решив не гадить там, где живет. Они ведь замужние почти все, а тут ни у кого нет тайн, да и быть их не может. Через тонкие стены слышно абсолютно все. Ну его! От греха подальше!

А вот третье стало для него полнейшей неожиданностью. В тот день он сидел на камне тротуара, как обычно, подставив лицо прохладному ветерку, как вдруг около него остановилась какая-то женщина. Она немолода. Ей за сорок. Лицо со скорбно поджатыми губами, исчерченное глубокими морщинами. Одета просто, в застиранное платье до земли. На шее — невзрачные бусы и крестик. Лицо ее странно знакомо. Она живет здесь же, но на несколько домов выше.

— Здравствуй, почтенный Марк, — женщина коротко поклонилась. — Помоги! Святой Агнессой тебя заклинаю!