Сын пекаря (СИ), стр. 25

— Марк Орфея прибил. Вот, награбленное делить идем!

— Да я с вами! — то и дело слышался восторженный вопль.

Так толпа по дороге в северный конец Субуры прирастала бойцами, увеличиваясь как снежный ком. А вот и дом с аркой, и попина в нем. Марк снова зашел в харчевню, но людей в углу не увидел.

— Опять ты? — кабатчик даже побледнел немного. — На этот раз чего хочешь?

— Покажешь, где Орфей живет, — приказал Марк.

— Проваливай, пекарь, — оскалился попинарий. — Уходи по-хорошему.

— Выгляни на улицу, почтенный, — попросил Марк. — Там человек пятьдесят. Они очень злы. Ты же не хочешь, чтобы они зашли сюда?

— Внук покажет, — сквозь зубы произнес кабатчик, выглянув на улицу. — Он видел, куда его потащили. Только вы уж, Христа ради, не оставляйте этих гадов в живых. Иначе житья от них не будет.

— Не беспокойся, почтенный, — сказал Марк и бросил на стол горсть медных монет. — Приготовь пока вина. Эти люди захотят пить.

— Сделаю, — кивнул попинарий, сгребая деньги. — Я Ветаций, уважаемый Марк. Ты смог всех удивить. О тебе говорят.

Орфей жил неподалеку. В мешанине сараев и мастерских, прилепленных сзади к многоэтажной инсуле, нашелся неприметный флигель, где и прятались разбойники. Марк отошел в сторону, дав людям разобраться со своими страхами самим. Орфея и его дружков вытащили на улицу и начали бить. Били долго, с наслаждением и сладострастным хеканьем. Их кололи ножами, резали пальцы и уши. Причем, самыми жестокими оказались именно те, кто почти никак не проявил себя в схватке. Разбойники выдали все, что у них было, но нашлось не так-то и много. Горсть тертого серебра, пара браслетов, несколько одежд и оружие. Видно, жили эти люди от грабежа до грабежа, а все ценное Орфей носил на себе.

— Мне отмщение и аз воздам! — орал Север, опуская свою дубинку с ритмичностью водяной клепсидры. — Воздаяние грешникам приходит от праведных!

Марк морщился от увиденного, но останавливать бессмысленную жестокость не стал. Это их выбор, не его. Еще живых бандитов потащили по улице. Старинный римский обычай требовал бросить их в Тибр, но, во-первых, поздним вечером из ворот не выпустят, а во-вторых, это слишком легкая смерть для душегубов. Тела дотащили до отхожей ямы, полной дерьма, и сунули их туда головой вниз. Только ноги остались торчать.

— А теперь идем пить! — крикнул Марк, и озверевшая от крови и собственного всемогущества толпа радостно заревела.

Люди рванули к попине, где перепуганный кабатчик вытащил на улицу кувшины и простые глиняные кубки. Пьяные от крови люди заливали свою ярость вином. Они пили жадно, давясь и обливая одежду. А когда выпивали, тянули руки за добавкой. Здесь не пир благородных патрициев, вино никто не разбавляет. А потому совсем скоро победители начали орать песни, перебудив весь район, который и так едва заснул после уличного боя.

— Уходим! — крикнул Марк и повернулся к попинарию. — Почтенный Ветаций! На этой улице теперь новое правило. Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал. Свои дела мы решаем сами. Мы дружим между собой, но не со стражей. Это правило называется silentium, молчание.

— Попробуем, но за всех ручаться не могу, — невесело усмехнулся попинарий. — Люди скажут, что Орфей и его банда устыдились своей неправедной жизни. Они выкололи себе глаза, отрезали пальцы, а потом проломили головы и решили утопиться в дерьме.

— Да, примерно так всё и было, — с серьезным лицом кивнул Марк.

— Не волнуйся, парень, — хмыкнул трактирщик. — Страже на смерть этой швали плевать. Они даже вопросов задавать не будут.

— Бывай, — кивнул Марк и пошел в свой квартал.

Он шел в толпе пьяных соседей и понимал, что жизнь Субуры изменилась безвозвратно. Простые обыватели почувствовали себя силой. Они почувствовали, каково это, когда унижаешь ты, а не тебя. Это сладостное чувство не променять ни на что.

Совместная победа, совместно пролитая кровь, а потом общий пир. Именно так это и работает. Так когда-то Ромул и создал римский народ из банды изгоев и беглых рабов. Марк, которого сейчас окружало всеобщее обожание, это прекрасно понимал. Дело за малым. Нужно прорастить брошенное в землю зерно, чтобы потом собрать урожай.

1 Цестус — античный вариант кастета. Ремни с металлическими бляшками, которыми обматывали руки.

Глава 12

— Слышали? Слышали? Слышали? — неслось по всему Городу.

— Что? Что? — отзывалось в ответ.

Если и есть на свете любопытный народ, так это римляне, завзятые любители новостей и сплетен. Сплетен в Городе всегда было предостаточно, а вот с новостями туго. Особенно с хорошими. Хорошие новости последние лет десять обходили Рим стороной.

— Светлейший Констанций (1) с готами замирился! — выдохнул сияющий кузнец Петр, который ради такого случая взял сразу две Марковы лепешки.

— Как замирился? — полюбопытствовал Марк, который, к величайшему своему стыду, из здешней истории помнил только Аэция и Бонифация. Кто-то из них с кем-то враждовал, а потом глупый император убил Аэция, и стало совсем плохо. Пришли вандалы, и Рим превратился в город-призрак.

— На землю их посадил, — охотно пояснил кузнец. — В Аквитании! Они теперь федераты императорские! За нас воевать будут.

— О как! — вежливо кивнул Марк, отдавая теплые лепешки.

Констанций? Марк напряг память мальчишки-римлянина, в чье тело его занесло. Магистр армии? Императорский зять?

— А еще благороднейшая Плацидия дочь родила! — кузнец сиял так, словно родил он сам. — Гонец из самой Равенны прискакал! Народу хлеб раздавать будут! А в цирке игры устроят!

— Игры — это хорошо! — улыбнулся Марк. — Четыре нуммия с тебя, сосед. Как назвали благороднейшее дитя?

— Гонория (2)! — кузнец расплатился и пошел к себе, жадно чавкая. Сегодня лепешки сделали с мелко нарубленной бараниной, что должно было привнести некую новизну в уличную кулинарию.

Марк поймал вдруг себя на странной мысли. Он едва ли не впервые задумался о том, что выходило за пределы Субуры, еды и коллегии пекарей. И ему даже стыдно за себя стало. Тут туго с новостями, все они в столице. Гигантский Рим — всего лишь второй город Запада. Император сидит в неприступной Равенне, защищенной морем и кольцом болот. А в Риме нет никого выше префекта Волузиана и папы Зосимы. Императора здесь уже много лет в глаза не видели, а римский Сенат стал советом, где богатейшие магнаты обсуждают скачки и будущие браки детей.

— Слава Констанцию! — орали на улице нетрезвые уже люди.

— Слава спасителю!

Волны восторга катились по улицам. Счастливые вести передавались из окна в окно, а прямо перед пекарней обнимались едва знакомые люди. Они плакали и пили за здоровье магистра армии. Избавление от готского меча, вечно висевшего над головой, казалось всем немыслимым счастьем.

— Сын! Пойдем! — в лавку зашел Тит. — Мастер закончил. Фауста посидит в таберне.

— Я тоже хочу посмотреть! — заныла девчушка, но отец оборвал ее.

— Насмотришься еще! Иди торговать, ленивая девка!

Надутая Фауста сменила Марка, и тот вошел в пекарню, в центре которой стояла бочка шириной в пару локтей, с воротом и валом, к которому приделаны деревянные лопасти. Не бог весть что, но работа хорошая. Крепкие дубовые клепки, вал и лопасти без единого сучка, железные обручи и надежные крепления. Мастер с гордостью показал.

— Вот, принимайте! Работа добрая!

— Хорошо вроде все, — задумчиво произнес Марк, взявшись за ворот.

Он сделал круг, а лопасти послушно закрутились вслед за ним. При желании можно будет осла впрячь, но пока и этого вполне достаточно. Весь объем теста на дневной урок за один-два раза вымесить можно. Красота!

— Благодарствую, — кивнул мастер, получив причитающуюся в счет оплаты буханку. — Помоги вам святой Петр, добрые люди. Пусть хлеб ваш будет слаще меда. Я теперь завтра зайду.

— Заходи, почтенный, — кивнул Тит, который гладил бочку трясущейся рукой.