Палатка (ЛП), стр. 11

И каким же идиотом чувствует себя сейчас Майк, продолжая скользить - отвратительная вонь заполняет его ноздри.

Когда оно пришло впервые? - гадает он. - Когда выползло из своего подземного логова и что оно увидело? Испугалось ли, было ли решительным, голодным? - Он представляет, как оно ждет в темноте, изучая единственный другой источник света в темном лесу - желтую палатку с горящим внутри огнем. Возможно, несмотря на то, что оно - существо стигийской тьмы, свет - это язык, который оно понимает. И потому оно принимает позу палатки и посылает свой сигнал в надежде связаться с этим другим странным существом. Но единственным ответом было - подослать существ, прятавшихся внутри нее. И, возможно, пожрав их, оно обдумало этот жест и сочло его даром - ведь оно действительно голодало.

Тварь бьется; Майк соскальзывает дальше, руки безумно скребут в поисках опоры там, где ее нет. Оранжево-красный свет горит багровым. Он ранил паразита - он в этом уверен, - но его единственной наградой за дерзость будет смерть.

У него есть время лишь молиться за человечество, которое никогда не знало эту тварь, чтобы никогда не наступил тот день, когда подобные ей существа осмелеют настолько, чтобы покинуть это место, - а затем он вцепляется в крыло, выбрасывая ноги к краям рваной дыры в последней попытке спасти себя, - но все усилия тщетны: тварь приподнимается на боку по приказу паразита.

Но я это сделал, - думает Майк с единым мгновением сияющей гордости. - Я напал на нее, ранил, может быть, даже убил. Я не побежал. Хоть раз в жизни - не побежал.

На мгновение, полное мучительной надежды, его падение останавливается: пятка одной ноги, под собственной тяжестью и инерцией, упирается в травянистый край темной дыры, спина рефлекторно прижимается к массивному телу твари. Его разум пустеет. Никаких мыслей - только ровная линия первобытного ужаса, смешанного с принятием, и холодный электрический ток, пульсирующий от паха до грудины, - пока паразит не велит своему хозяину двигаться снова, нога соскальзывает, а мир раскрывается под ним, точно голодная пасть, - и он падает.

‌

Падение длится, кажется, целую вечность; бездна бесконечна и непроглядно темна. Воздух свистит в ушах, и сначала он слышит, как трость, а затем телефон с плеском ударяются о дно - и его охватывает абсурдное облегчение от того, что дно существует. Раз там вода, значит, он может выжить после падения. Шансы на то, что он просто разобьется о камни, невелики, но любые шансы лучше, чем никаких.

Он больше не боится, он больше ничего не чувствует - только пустой сосуд с одним-единственным словом на губах: Простите.

Это слово предназначено Эмме, Коди, себе самому - до тех пор, пока у него не будет возможности сказать им это в лицо там, что бы это ни было после забвения, если там вообще что-то будет.

Одно обещание этого дарит ему улыбку.

В шестидесяти футах внизу высокая тонкая сталагмитовая колонна внезапно обрывает его падение, пронзая живот, дробя нижние позвонки и подвешивая его в темноте, словно муху на игле. Боль кажется предназначенной кому-то другому. Он уже умирает, наконец готовый покинуть мир, который был Не Его Отделом.

Вскоре его горячо любимая мать приходит и милосердно выключает звук этого мира для своего маленького мальчика - в последний раз.

На противоположной стороне поляны, не исследованной ни Майком, ни его злосчастной женой, склон спускается вниз еще через две мили густого, заросшего леса. Заброшенный, а потому ненадежный деревянный подвесной мост с дощатым настилом пересекает узкую реку, которая, если идти на юг еще четверть мили, выводит к разрешенному месту для кемпинга - тому самому, которое Майк проигнорировал, несмотря на инструкции смотрителя.

Когда над новым днем встает солнце - похожее на раздутый, пылающий плод тыквы, превращая в сверкающие бриллианты капли воды, оставшиеся после грозы, и выманивая легкие вуали тумана из влажной земли, - пятидесятитрехлетний преподаватель колледжа Грег Кол вылезает из своей палатки и потягивается. Отдохнувший, несмотря на сон, который часто прерывали раскаты грома и завывания ветра, он принимается готовить кофе для себя и своей девушки Карен - на десять лет младше его, настоящего откровения в постели, и третьей, которую он привез сюда за последние десять месяцев. Здесь, наверху, где ему не нужно ни перед кем отчитываться, кроме собственного "эго", он позволяет себе самодовольную ухмылку и, установив походную плитку, прокручивает в памяти воспоминания о юном теле Карен и о всех тех творческих способах, которыми она позволяла ему им пользоваться.

Когда он понимает, что в каких-нибудь двух футах от него стоит ребенок, Грег вздрагивает, едва не обжигается о плитку, ругается, а затем, вглядевшись в лицо своего посетителя, тут же жалеет о содеянном.

Ребенок выглядит так, будто сошел с документального фильма о Сербской войне. Его одежда покрыта коркой грязи и промокла насквозь - словно он провел ночь в лесу, под дождем. Его трясет мелкой дрожью, зубы выбивают отчетливую дробь. На грязном овале лица глаза широко распахнуты, зрачки на голубой радужке сузились до точек. Руки мальчика опущены по швам, указательные пальцы обеих рук постукивают по ладоням - будто он думает, что играет в видеоигру.

- Эй, - говорит Грег и поднимается. - Ты в порядке, парень?

Вопрос идиотский - потому что мальчик, очевидно, не в порядке, - но он не знает, что еще сказать. Грег глотает, пытается думать - что ему никогда не дается легко в утренние часы до чашки кофе, а особенно с похмелья, которое колотит в стенки черепа, как безумный заключенный. Но что-то здесь не так. Мальчик перед ним - само воплощение человека, преследуемого призраками, поэтому он знает: нужно что-то делать, стать сознательным, отзывчивым взрослым - хотя ему куда больше хочется забраться обратно в палатку и свернуться калачиком рядом с прелестной Карен Уилкс.

- Как тебя зовут? - спрашивает он - это кажется таким же хорошим началом, как и любое другое.

Мальчик просто стоит, губы сухие, потрескавшиеся и сомкнутые, точно шрам, и смотрит на него.

- Что-то случилось?

Еще один глупый вопрос, но Грег растерян. Поэтому он поднимает палец - будто сам тоже потерял голос или будто считает, что ребенок лучше отреагирует на невербальное общение, - показывая мальчику, чтобы тот подождал, и ныряет обратно в палатку. Оттуда разит сексом, застоявшимися духами и спиртным. Карен - не больше чем копна светлых волос на надувной подушке - мычит, переворачивается, щурится на него снизу вверх; тушь размазалась вокруг глаз, делая ее значительно менее привлекательной, чем она казалась ему прошлой ночью. Ее спальный мешок плотно обернут вокруг нее, но полумесяцы ее больших, увеличенных хирургическим путем грудей трудно не заметить поверх ткани. Он впервые с кем-то, у кого искусственная грудь, и он не считает себя ее поклонником. Однако дикие лошади не вытащили бы из него этого признания - ибо Грег из тех мужчин, что благодарны женщинам, которых им приносят их обаяние, деньги и властное положение, особенно в свете его уродливого и все еще длящегося развода.

- Что случилось? - бормочет она, набрасывая руку с французским маникюром на глаза.

- Мне нужно одеяло, - говорит ей Грег. - Какой-то ребенок попал в беду.

- В беду?

- Ага. Спи дальше. Я разберусь.

- А потом со мной? - oна сонно улыбается - очередной намек на ту потребность во внимании, которую она выказывала то и дело с тех пор, как они нарушили правило "учитель-ученик" и стали парой.

- Ага, потом с тобой, - обещает он и выдергивает из-под нее запасное одеяло.

- Бу-у. Какой же ты холодный, - говорит она и отворачивается.

Вот ведь гуманист, - думает про себя Грег и выбирается из палатки.