До моей смерти восемь лет (СИ), стр. 1

До моей смерти восемь лет

Глава 1. День казни

В день своей смерти я думала не о боли.

Боль успела надоесть раньше. Она жила во мне давно: в пальцах, которые дрожали над чашкой; в висках, где по вечерам стучало так, будто кто-то изнутри бился в закрытую дверь; в груди, где магия рода Вейр отзывалась всё тише.

Сначала я верила лекарям.

Они приносили настойки в тёмных флаконах, переглядывались у моей постели и говорили, что у северной крови бывают слабые периоды. Мой муж кивал с таким серьёзным лицом, словно лично изучал все болезни королевства, и советовал больше отдыхать. Мать писала, что молодым женщинам вредно волноваться. Ливия плакала у меня на плече и просила не спорить с Кассианом.

Я слушала всех.

Смешно, правда?

На площади я стояла уже без права спорить. Запястья стягивали серебряные цепи. Кожа под ними горела, но я упрямо держала спину прямо. Не из гордости даже. Из вредности. Пусть хоть палачу придётся признать, что я не упала к его ногам до удара клинка.

Народу собралось много.

Слишком много для женщины, которую, как уверяли судьи, все давно презирали. Торговцы закрыли лавки, ученики сбежали с занятий, дамы из хороших домов стояли под навесами и прятали лица за кружевными платками. Кто-то пришёл посмотреть на казнь предательницы. Кто-то — убедиться, что древний род Вейр правда можно поставить на колени.

А кто-то, возможно, надеялся, что приговор отменят.

Я тоже надеялась. До последней недели. Потом до последнего дня. Потом до последнего часа.

Глупая привычка. Надежда вообще умирает невоспитанно поздно.

— Держись достойно, — сказал Кассиан.

Мой муж стоял у края помоста. Парадный чёрный мундир сидел на нём безупречно. Золотая застёжка у горла сверкала так ярко, что мне захотелось рассмеяться. В день моей казни он выглядел лучше, чем в день нашей свадьбы.

Герцог Кассиан Морвен.

Мужчина, ради которого я когда-то поссорилась с дядей. Мужчина, ради которого подписывала бумаги, не читая до конца, потому что «семья должна доверять». Мужчина, который гладил меня по руке и говорил, что я слишком много думаю.

Теперь он смотрел на меня устало.

Не виновато. Не зло. Не с жалостью.

Устало.

Словно моя смерть испортила ему расписание.

— Я стараюсь, — ответила я.

Голос хрипнул. После тюрьмы голос вообще стал чужим. Там было сыро, пахло плесенью и старым железом. В первые дни я пыталась требовать встречи с королём. Потом с судьёй. Потом с мужем. Потом хотя бы с матерью.

В конце просила воды.

Воды давали чаще, чем правду.

Кассиан чуть нахмурился. Ему никогда не нравилось, когда я отвечала не так, как положено. Даже сейчас, перед плахой, он ждал от меня покорной тишины.

За его плечом стояла Ливия.

Моя лучшая подруга.

Сестра не по крови, как я любила говорить в юности. Тогда мне казалось, что такие слова звучат красиво и что дружба держится крепче родства. Мы вместе учились танцевать, вместе смеялись над строгими наставницами, вместе придумывали, какие платья наденем на первый бал.

Ливия плакала.

Конечно, плакала.

Она всегда умела плакать так, что рядом с ней хотелось извиниться даже за чужой проступок.

На её шее лежал мой кулон.

Белый ворон в терновом круге. Родовой знак Вейров. Отец подарил мне кулон в день пятнадцатилетия и сказал, что в нём спрятана малая защита крови. Я тогда крутилась перед зеркалом и думала только о том, подходит ли серебро к новому платью.

Кулон пропал за неделю до ареста.

Я искала его весь вечер. Ливия помогала. Она заглядывала под подушки, открывала шкатулки, успокаивала меня и клялась, что украшение найдётся.

Нашлось.

На её груди.

Я посмотрела на кулон, потом на Ливию.

— Тебе идёт, — сказала я.

Она вздрогнула. Слёзы на её щеках блестели вполне правдоподобно.

— Элиана…

— Не надо. Хоть сейчас не надо.

Ливия сжала пальцы на ткани платья. Тёмно-синего, свободного у талии.

Я заметила живот раньше. Ещё когда её подвели ближе к помосту. Просто разум отказывался складывать простые вещи в один ответ. Платье. Рука на животе. Кассиан, стоящий чуть впереди, будто закрывает её от ветра.

Я посмотрела на мужа.

Он отвернулся.

Вот и весь ответ.

— Давно? — спросила я.

Ливия вытерла слёзы. Осторожно, чтобы не испортить лицо.

— Ты правда хочешь говорить о таком сейчас?

— А когда ещё? Завтра мне будет неудобно.

У Кассиана дрогнула щека.

Ливия опустила взгляд.

— Ребёнок Морвенов должен родиться у женщины, которая умеет выживать.

Как интересно.

Я прожила двадцать семь лет и только на собственной казни узнала, что выживание теперь считается добродетелью, если ради него можно предать подругу.

— Значит, ты справилась, — сказала я.

Она побледнела сильнее. На миг я почти поверила, что ей стыдно. Потом вспомнила письма, свидетелей, флакон с ядом в моей шкатулке и передумала.

Стыд редко носит чужие украшения.

На площади кто-то выкрикнул:

— Леди Вейр невиновна!

Толпа зашумела. Стражники сразу двинулись туда, откуда донёсся голос. Люди расступались неохотно, но быстро: никто не хотел получить древком копья по рёбрам ради чужой беды.

Я успела увидеть седого мужчину с рассечённой бровью.

Томас.

Старый управляющий моего отца. Мне говорили, что он уехал из столицы после болезни. Потом — что умер. Потом я перестала спрашивать, потому что в доме Морвенов вопросы считались дурным тоном, особенно мои.

Томас стоял в толпе и смотрел на меня так, будто я всё ещё была дочерью его господина, а не осуждённой преступницей.

Глупо.

От одного взгляда захотелось заплакать сильнее, чем от приговора.

Меня не забыли. Меня просто отрезали от тех, кто мог бы вспомнить.

На помост поднялся верховный судья. Красная мантия тащилась по мокрым доскам. Накануне всю ночь шёл дождь, и площадь ещё не успела высохнуть. Хорошая погода для казни: грязь, серое небо и воздух, от которого кости сводило.

Судья развернул свиток.

Я знала текст почти наизусть. За последние дни его читали столько раз, будто повторение могло сделать ложь законной.

Меня обвиняли в измене короне, связи с северными мятежниками, передаче тайных дорог через перевал Мёрзлой реки и отравлении наследного принца.

Смешно.

Я даже дорогу к дворцовой кухне нашла бы не с первого раза, если бы меня попросили.

Но у суда были письма с моей печатью. Почерк почти мой. Слова, которых я никогда не писала. Обещания, которых никогда не давала.

Были свидетели. Двое слуг, которых я не помнила. Один конюх, якобы видевший меня у дворцовых ворот в ночь отравления. Горничная, уверявшая, что принесла мне флакон из тёмного стекла.

Флакон потом нашли в моей шкатулке.

Между письмами от отца и засохшей веткой северного терновника.

На пробке оставался слабый след родовой магии Вейр.

Самым страшным оказался бокал принца. На серебряном ободе маги суда нашли белого ворона — почти невидимого, но достаточного для приговора.

Родовая печать не лжёт, сказал судья.

Кровь всегда узнаёт руку хозяйки.

Я тогда чуть не рассмеялась прямо в зале. Моя магия едва отзывалась даже на кулон. Иногда я не могла зажечь родовую свечу без головокружения. Зато для яда, дворцового бокала и северного заговора силы у меня, оказывается, нашлись.

Удивительная болезнь. Вредила только мне, но помогала моим врагам.

— Элиана Селеста Вейр, — начал судья.

Я вздрогнула от второго имени.

Селеста.

Мать стояла под навесом для знати. Белое лицо, сжатые губы, пальцы на рукаве отчима. Рован Элсмер держал её под руку заботливо и красиво. Он всегда умел выглядеть достойно в чужой беде.

Наши взгляды встретились.

Рован едва заметно склонил голову.