На границе Великого леса. Тетралогия (СИ), стр. 79

Впрочем, как оказалось, не король мне нужен, а высокий лорд Лаэрон. Тот самый, которому служила курага‑директриса. Там, куда едет Карина, находится принадлежащий ему замок Ильмарин. Он стоит на восточном побережье Авалона, и его омывают воды Северного моря. С запада к нему почти вплотную примыкает гигантская Хтонь, известная как Шервудский лес. Это не тот жалкий парк с асфальтированными дорожками, что был в мое время, и даже не огромные охотничьи угодья королей‑норманнов. Этот гигантский бор тянется от Ноттингема до побережья, занимая всю территорию известного мне Линкольншира. И причина тому была проста. Лорды‑эльфы творили здесь свою магию, а Хтонь подпитывалась колдовством лордов‑эльфов. Такое вот единство и борьба противоположностей. Пока все сходится. Думаю, девушек повезли именно туда. Нет на всем Авалоне места, где творить магию проще, чем там. Ильмарин – это и есть сама магия.

Мы проехали насквозь помпезный центр с его милыми особнячками и углубились в восточные кварталы, состоящие из однотипных трехэтажных домов. Тут намного проще, фасады скромные, люди одеты без изысков, а машины крайне дешевые на вид. В основном это малолитражки с побитыми бамперами. А вот и непримечательное здание с табличкой у входа. Кажется, это отель.

– Мы на месте, сэр, – водитель почтительно открыл дверцу и донес мой чемодан до самого входа. И даже десятку, которую я дал ему за эту услугу, он принял с непроницаемым лицом, хотя и поблагодарил почтительно. Хорошо быть государственным человеком. Разруливаешь проблемы, пользуясь чужими ресурсами, приобретая лично для себя совершенно неиллюзорные ништяки.

– Сегодня пятница, сэр, – широко улыбнулся мне водитель. – Вы отдохнете на все сто, обещаю. Будьте особенно осторожны после одиннадцати. Не берите с собой много денег и не надевайте часы.

– Пятница? – удивился. – Почему мне надо быть осторожным?

– В пятницу Лондон в говно, сэр, – любезно пояснил водитель. – Весь, сэр!

– Да, – остановился вдруг я, осененный внезапным воспоминанием. – Я ведь бывал в Лондоне. Как раз в пятницу… Ой, блин… В моей голове начали всплывать картинки из прошлой жизни.

– Добрый вечер, – я положил локти на стойку портье.

– Что угодно, сэр? – поинтересовался еще один снага, встреченный мной сегодня.

– Я хотел бы заселиться в сороковой номер, – попросил я. – Мой товарищ когда‑то в нем жил. Он сказал, там потише.

– Номер занят, – проверил портье, и я молча положил на стол еще один полтос.

– Номер будет готов через полчаса, сэр, – не меняясь в лице, ответил тот и поднял трубку. – Мэгги, приготовь сороковой. Да, я знаю. Да, пусть этот урод со своими любовниками перейдет в тридцать пятый. Скажи, что у нас протечка канализации. Тем более что это правда. Не желаете ли кофе, сэр?

– Желаю, – милостиво ответил я, и портье устремился. Кофе в Лондоне, если кто не знает, дороже, чем на Патриках. То есть стоит совершенно безумных денег. Но мне на это по понятным причинам плевать. Я пью кофе, ожидая, когда поменяют белье после чужих утех, и сверяюсь с собственными ощущениями. Да, Карину везут на север. И она уже довольно далеко.

– Я, пожалуй, прогуляюсь по району, – сказал я портье. – Выпью пинту‑другую.

– Мы занесем ваши вещи в номер, сэр, – сказал тот. – Будь осторожны, сэр. Сегодня пятница. Лондон в говно, а вы цветной. Пьяные люди всегда становятся теми, кто они есть на самом деле.

– Да, я уже знаю, – кивнул я, стоя в дверях.

А на улице стало живенько. В воздухе повисло ожидание праздника. Пабы распахивают тяжёлые дубовые двери, куда совсем скоро завалит толпа аборигенов, которая захочет смыть дешевым алкоголем угар трудовой недели. Тротуары еще прилично‑чистые. Огромный город держит лицо, пока может. Но это ненадолго. Первые пустые банки из‑под пива уже звенят под подошвами ботинок, откатываясь к сточным решёткам. Офисный планктон в несвежих рубашках вываливается на улицу. Галстуки у этих людей ослаблены, а их глаза блестят надеждой. Их мечта предельно проста. Они хотят забыть мудака начальника, дресс‑код и офисную муштру. Они громко хохочут, хлопают друг друга по спинам, делают селфи на телефоны. Простые ребята, которые жаждут простых развлечений. Я зашел в соседний бар и сел за дальний столик, в самом углу.

– Пинту светлого и орешков, – заказал я. Бармен покосился, но ничего не сказал. У него за спиной выцветший квадрат стены, как будто там долго висела какая‑то небольшая картина, которую потом сняли.

Понемногу паб наполняется людьми и плотным шумом. Тут пьют не закусывая. Это не принято. Авалонцы, как и в моей реальности, методично надираются, давая в этом деле фору любому русскому. Я по‑прежнему сижу один, больше в этом баре цветных нет. И лишь иногда я выхожу подышать на улицу, потому что дышать в самом баре просто нечем. Мусорные баки за пабом уже переполнены. Из них торчат картонные коробки из‑под пиццы, жирные салфетки и целые ведра окурков. Чайки, эти крылатые крысы Лондона, раздирают пакеты клювами, разбрасывая мусор по асфальту. На тротуарах появляются лужи мочи и блевотины. Группы мужчин в ботинках на толстой подошве выходят курить: строители, курьеры, водители фургонов, только что отработавшие свои смены. Говорят они уже не мирно. Голоса выше, а жесты резче. Кто‑то кого‑то задевает плечом, случайно, специально, разницы уже нет. Спор закипает за секунду. Слово за слово, и вот за этим следует первый толчок, летящее в урну тело, крик «Ты, кто такой, на хер⁈». Вышибала вылетает из дверей, как пробка из бутылки шампанского. Он разнимает драку, и через минуту всё стихает, чтобы через четверть часа начаться снова. Уже человек десять подошли ко мне и показали пятно на стене. Там еще недавно висела табличка, сообщая, что низшие расы в этом заведении не обслуживаются. Но сейчас ее сняли. Толерантность внезапно наступила, йопта. И те самые люди, которые раньше цветных презирали, теперь их любят всей душой.

– Пойду‑ка я из этого гадюшника, – осенила меня внезапная мысль. – Туристическим колоритом я напитался по самую макушку. Хорош. Тут сейчас форменный дурдом начнется.

Да, я не ошибся. Одиннадцать вечера – это пик разгула. У стен пабов теперь не просто мусор, а настоящая свалка: растоптанные сэндвичи, осколки стаканов и раздавленные банки. На углу парень спустил штаны, друг удерживает его за рукав, тщетно пытаясь оттащить в тёмный переулок. На скамейке храпит бесформенная фигура в капюшоне. Этот человек спит? В отключке? Умер? Этого никто не проверяет. Рядом валяется женское тело, лицом вниз, а мимо равнодушно проходят пары с жирными лепёшками в руках, перешагивают не замедляясь.

У паба с дурацким названием «Джекил и Хайд» собирается кольцо зевак – человек двадцать, с кебабами и пластиковыми стаканами. Внутри двое мужиков катаются по мокрому асфальту. Один уже рассек другому бровь. Кровь течёт по щеке, смешиваясь с пивом и дождевой водой. Брызги летят на кроссовки первого ряда зрителей. Кто‑то кричит: «Вызовите полицию!», но никто не звонит. Вышибала разнимает их короткими ударами, хватает обоих за шкирки и вышвыривает на проезжую часть. Через пять минут они уже сидят на бордюре, обнявшись, и оба что‑то поют. У одного из носа всё ещё течёт. Из магазина напротив выходит полицейский патруль. Двое копов пытаются поставить на ноги девушку в порванных колготках. Она не помнит, где живёт. Она плачет, размазывая тушь по щекам, и сжимает в кулаке чужой галстук. Вокруг – горы мусора, а пустой пакет чипсов летит по ветру, как маленький парашютист‑неудачник.

Это уже не улица, это поле боя. Вдоль главной артерии района через каждые тридцать‑сорок метров лежат тела. Не бомжи, нет. Это самые обычные люди: парень в офисной рубашке, свернувшийся калачиком у дверей стоматологической клиники; женщина в дешёвом платье, распластанная на автобусной остановке; мужчина лет пятидесяти в жилете с логотипом стройфирмы. Он лежит на спине посреди тротуара, рот открыт, рядом симпатичная лужица блевотины. Кто‑то уже вывалился из паба и уснул прямо на ходу, впечатавшись лицом в стену. Никто никого не трогает. Местные жители давно научились автоматически обходить эти спящие тела. Это как лава: она застывает там, где остановилась.