Таксист из Forbes 5 (СИ), стр. 4

Вариант второй был хуже.

Марго.

Я мог сколько угодно ругать себя за то, что сам, дурак, привозил её в Дубки дважды. Похвастаться «корнями», показать, какой я простой и народный парень в душе. Мы жарили шашлыки, Марго делала селфи с козой и морщила нос от уличного туалета. Она могла слышать, когда я говорил с бабушкой. Слышать названия — «Дубки», «Воротынск», «Тульская». Слышать, что я иногда туда езжу. Этого хватит, чтобы под нажимом Артура, она вспомнила и сложила два плюс два. Марго была пустоголовой по жизни, особенно если это не касалось денег и дорогих подарков. Надежда на то, что эти поездки выветрились из её головы — есть.

Но если это всё же Марго, то дело хуже. Артём мог дать только адрес. Марго могла дать смысл.

Я сжал руль чуть сильнее, потом разжал.

Думать дальше.

Кто бы ни вышел на Дубки, главное сейчас — не подтвердить связку. У них есть точка А (бабушка Викторова) и точка Б (таксист Петров, который странно себя ведёт). Линию между точками они пока не провели. Им нужно, чтобы я её провёл сам. Любым способом — рывком в Дубки, паническим звонком, переводом денег на бабушкин счёт, наймом охраны для деревни, чем угодно. Иван прислал фотографию, чтобы я задёргался. Дёрнулся, побежал, оставил след.

Значит, единственное правильное действие — не двигаться.

Это противоречило всему, что хотело тело Гены. Тело Гены хотело сорваться немедленно. Аналитик Макса нажимал ладонью на грудную клетку, как на крышку кипящей кастрюли, и держал.

Не ехать. Не нанимать ЧОП в Тульскую область. Не перебрасывать деньги.

Что делать?

Тянуть время.

Письма из «Катманду» уже в воздухе. Серик подтвердил отправку, ориентировочное прибытие — вторник-среда. Швейцарский комплаенс должен отреагировать сразу же после получения подобного письма. Звягинцев и Аркадий Львович — не быстрее недели, но они подключатся. Я считал в голове: сегодня суббота, вечер. Минимум четыре-пять дней до того, как Артур поймёт, что его юридическая пирамида с признанием меня умершим рассыпается на цементную крошку. Когда он это поймёт, ему станет абсолютно не до фотографий деревенских калиток и не до маленьких таксистов в Серпухове. У него начнётся свой пожар — на четырёх замороженных счетах в Цюрихе и Цуге.

Мне нужно дотянуть до этого момента. Пять дней. Сто двадцать часов.

Сто двадцать часов с фотографией бабушки в смартфоне.

Я выехал на Ворошилова, свернул во двор. Фары мазнули по знакомым качелям, по мусорным контейнерам, по тёмному силуэту у второго подъезда.

Чёрный Ленд Крузер двухсотый. Тот же. Тонировка, московские номера, мотор на холостых, тёплая струйка выхлопа уходила вверх и таяла в воздухе. Аварийка не включена. Стоял ровно так, чтобы я не мог его не заметить.

Я остановил «Киа» на своём месте у первого подъезда. Заглушил мотор. Положил телефон экраном вниз на пассажирское сиденье поверх фольги с недоеденным пирогом. Глубоко вдохнул через нос, выдохнул через рот.

Дверца Крузера приоткрылась. Из машины вышел Иван. В том же сером пальто, в тех же ботинках. Спокойно прикрыл за собой дверь, не хлопнув. Подошёл, остановился у пассажирской двери «Кии», коротко постучал согнутым пальцем по стеклу.

Я убрал остатки пирога, телефон, потом открыл ему дверь.

Иван сел рядом. Не сразу заговорил. Снял перчатки, аккуратно положил их на колено. Аура у него была всё та же — ровный тускло-стальной фон, ноль эмоции. Это пугало. Когда у человека на третьей встрече такой же фон, как на первой, это означает, что он не человек, а функция.

— Добрый вечер, Геннадий.

— Добрый.

— Видели сообщение?

— Видел.

— И?

— Что «и»?

Иван посмотрел на меня сбоку. Я смотрел через лобовое стекло на крашеную стену соседского подъезда. Аналитик считал ритм собственного дыхания, держал четыре-семь-восемь, классическая дыхательная схема для совещаний с долбанутыми инвесторами.

— Вас не смущает кадр?

Я повернулся к нему, медленно, без рывка. Посмотрел в глаза. Зрительный контакт прошёл сквозь стальной фон, не цепляясь ни за что. Иван не врал и не играл, Иван просто работал.

— А чего меня в нём должно смущать?

— Деревня. Калитка. Пожилая женщина.

— Иван. — Я устроился поудобнее, развернул корпус к нему вполоборота. — Если честно — пейзаж знакомый. Подпись «Дубки» — Дубки и есть, я там бываю. Деревня в Тульской области, через Воротынск, по грунтовке от трассы. Я туда регулярно мотаюсь.

В стальном фоне впервые моргнуло. Тонкая жёлтая рябь. Не лжи — внимания. Иван не ожидал, что я подтвержу.

— Зачем?

— У меня там клиентка. Постоянная. Женщина лет сорока, зовут Людмила. У неё «Дэу Матиз», старый, год девяносто восьмой или девяносто девятый, точно не помню. Я ей этот «Матиз» чиню по несколько раз в год. Свечи, клеммы, датчик расхода воздуха, помпа недавно текла. Серёга, мой моторист, ездил последний раз — три тарелки блинов съел, банку малинового варенья привёз — всем сервисом под чай обсуждали её матиз.

Я говорил спокойно, не торопясь, с правильными микропаузами в тех местах, где человек обычно вспоминает. Голос — ровный, без оправдательной интонации. Гена внутри хотел тараторить. Макс держал темп.

— А бабушка на фото?

— Бабушка на фото — соседка Людиной тётки. Их там три дома жилых осталось, остальные дачники летом приезжают. — Я пожал плечами. — Я когда в Дубки еду, всегда по дороге сахар, хлеб, тушёнку беру. Старушкам семьдесят пять, восемьдесят, до магазина три километра пешком, у одной артрит, у другой ещё что-то. Завожу. Просят забор поправить — поправляю. Одна вон крышу попросила подлатать, в сенях течёт. Поеду, наверное, посмотрю на майских, может раньше, тут уже не от меня зависит.

— Благотворительность.

— Иван, какая благотворительность. — Я хмыкнул, тихо, без пережима. — Деньги они мне суют, я беру. То пятьсот рублей, то банку варенья, или кусок сала. На сало и варенье мне грех жаловаться. А забор подлатать — двадцать минут с шуруповёртом на свежем воздухе.

Стальной фон у Ивана пошёл волнами. Не верой и не недоверием — обработкой данных. Он сличал мои слова с чем-то внутренним, со своим списком, со своей картой.

— Кто из вашего сервиса ещё ездил?

— Серёга последний раз. До этого Толян как-то с Людой возился, ещё в прошлом году по старому месту работы. По этому «Матизу» вся моя бригада прошла, машинка живучая, но древняя. В Романова тоже иногда чиним машины. Недавно вон с нивой игрался.

— Деревня, говорите, маленькая.

— Домов на тридцать, но жилых из них то ли три, то ли четыре. Летом дачники подтягиваются, человек десять. Им тоже бывает машины чинил.

— Допустим.

Иван замолчал. На долго. Секунд на двадцать. Я не торопил. Аналитик внутри отсчитывал секунды и понимал, что эти двадцать секунд — момент, в который Иван либо разворачивается и уходит надолго, либо принимает решение давить дальше.

— Кстати. — Иван слегка качнул головой, будто только что вспомнил. — Мы с вами в прошлый раз говорили про пятницу. Сегодня, если вы не заметили, суббота.

Я медленно убрал телефон в карман куртки. Интерфейс держал на Иване ровный тускло-стальной фон. Ни напряжения, ни нетерпения. Спокойствие человека, который пришёл забрать своё.

— И что?

— И то, что мой работодатель ждал до пятницы. — Иван чуть наклонил голову. — Вы флешку нам передаёте, Геннадий Дмитриевич, или мы с вами как-то иначе договариваемся?

Я посмотрел ему в глаза. Интерфейс прокачал сигнал в три раза. Под стальной коркой мелькнула узкая желтоватая рябь. Не неуверенность — гипотеза. Иван сам не знал на сто процентов, есть у меня эта флешка или нет. Он ловил мою реакцию.

И вот тут меня прорвало.

— Слушайте, Иван. Я вам в прошлый раз русским по белому сказал. Не было у меня никакой флешки. Никогда. Я в той квартире не был. Я не знаю, что что вы от меня хотите, я там таксую и то редко. Я таксист из Серпухова, я машины чиню, я возил человека из Домодедово, мне дали карту, и бумажный сверток, чтоб я его отвёз в ячейку. Всё. На этом моё участие в вашем интересном кино заканчивается.