Таксист из Forbes 5 (СИ), стр. 31

Интерфейс, кстати, дремал почти весь день. Трое мужиков работали слаженно, без склок, без скрытого раздражения, и фон от них шёл ровный, рабочий. Подсвечивать было нечего. Это меня устраивало — голова отдыхала.

К полудню старый шифер был снят весь, обрешётка над сенями ободрана до стропил, и Андрей с Денисом начали набивать новую доску. Стучали молотки, визжала Денисова ножовка, пахло свежим деревом.

И тут на крыльцо вышла бабушка.

— Мужики! Обедать!

В руках у неё был ухват, а на ухвате — здоровенный закопчённый чугунок, который она тащила из печи, маленькая, сухонькая, а упёртая. Я метнулся, перехватил.

— Бабуль, ну ты что, тяжело же.

— Неси на стол, помощник, — отмахнулась она, показывая на старый сколоченный стол на крыльце. — И хлеб порежь.

Обедали на улице. Бабушка вынесла большую буханку чёрного, пузатую, ноздреватую, и я нарезал её толстыми ломтями. Чугунок исходил паром. Щи. Густые, наваристые, томлёные в печи с самого утра, пока мы возились с крышей.

Жилины расселись на ступеньках, на принесённой из сеней лавке. Денис разложил ложки. Пётр Иванович дождался, пока бабушка нальёт всем, и сказал серьёзно, без балагурства:

— Спасибо, хозяйка. Уважили.

— Да на здоровье, кушайте. — Бабушка стояла в дверях, подперев щёку, наблюдая за нами.

Я зачерпнул, попробовал. И на секунду закрыл глаза.

Блин. Вот как так? Капуста, картошка, кусок мяса, морковка — простейший набор, который в любом ресторане я бы и в меню не глянул. А тут — то самое, ради чего, наверное, и стоит жить. Кислинка квашеной капусты, мягкая разварившаяся картошка, мясо, которое отходило от кости само и дух печного дымка во всём этом. Щи, которые томились в чугунке часами, а не варились двадцать минут на газу. Разница как между гитарой вживую и рингтоном.

— Хороши щи, — выдал Денис, утирая лоб. — Мама так не варит, ты извини, бать.

— А ты матери не говори, — хмыкнул Пётр Иванович. — Печь нужна. На плите такого не сделаешь.

Андрей молча протянул бабушке опустевшую миску. И я следом. И Денис. И сам Пётр Иванович, крякнув, потянулся за добавкой. Бабушка сияла — каждый съел по второй, и для неё это было высшей наградой, лучше любого «спасибо». Чугунок мы выскребли подчистую.

— Вот это я понимаю, — сказал Жилин, отваливаясь к перилам. — Поел — и жить хочется. Спасибо, мать. Полчасика посидим, и дальше полезем.

Я собирал миски, когда у калитки нарисовалась знакомая фигура в розовом.

Люда.

В руках банка с чем-то оранжевым, на лице — выражение глубокой случайности. Мол, шла себе мимо, по своим важным деревенским делам, и совершенно неожиданно для себя оказалась у этой конкретной калитки.

— Ой, а у вас тут гости, — пропела она, всплеснув свободной рукой. — А я мимо шла. Думаю, дай гляну, чего это у Зинаиды Павловны Газель стоит. А тут вон оно что — крышу делают!

Интерфейс лениво открыл глаз. У Люды по янтарю шла знакомая лимонная рябь — врала про «мимо шла», конечно, — а поверх всего колыхалась густая розовая пена. Интерес. Прицельный, охотничий. Она уже сканировала мужиков на крыльце быстрым взглядом.

— Это вам, абрикосовое, прошлогоднее, — сунула она мне банку. — Сама варила.

— Спасибо, Люд.

Розовая пена качнулась в сторону Жилиных. Прошлась по Петру Ивановичу — нет, женат, обручалка на пальце, мимо. По Денису — слишком молодой, конопатый пацан, тоже мимо. По Андрею — этот замкнутый, в себе, на контакт не идёт, глаз не поднял. И пена, не найдя добычи, развернулась обратно ко мне.

Ну вот. Опять двадцать пять.

— Гена, а ты надолго тут? — Она поправила волосы. — А то я думала…

— Люд. — Я поставил банку на перила. — Отойдём на минуту. Разговор есть.

Розовая пена удивлённо колыхнулась. Я отвёл её к забору, подальше от крыльца, где Жилины благодушно дотягивали свой получасовой отдых.

— Серьёзный разговор, — сказал я тихо. — Послушай внимательно. Без шуток.

— Ой, а чё такое-то? Ты прям весь серьезный такой. — Кокетство ещё держалось, но в ауре уже что-то дрогнуло.

— Люда, то, что я скажу — важно. Отнесись к этому серьезно.

— Да что случилось-то, Гена?

— Если к тебе кто-то будет подходить. Здесь, в Дубках, или в городе, неважно где. Чужие люди и будут спрашивать про меня или про бабушку — ты про нас ничего не говоришь. Ни одного слова. Ты нас не знаешь. И главное — сразу звонишь мне.

Люда хохотнула, но как-то неуверенно.

— Да ты что, Ген, шпионские игры какие. Что я тебе, разведчица?

Я не улыбнулся. Смотрел ей прямо в глаза, держал взгляд. И розовая пена погасла. Просто схлопнулась, как лопнувший пузырь. А по краю ауры пополз грязно-жёлтый цвет. Смятение. И ещё, в самом низу, тонкая нитка чего-то похожего на испуг.

И я понял. Ясно, как днём. К ней уже подходили. И она уже что-то говорила.

— Люд, — сказал я мягче. — Это правда важно. Я не пугаю. Просто будь внимательна. И если что — звони. В любое время.

— Ну… ладно, — пробормотала она. От прежней бойкости не осталось ничего. — Я пойду, Ген. Дела.

И ушла. Быстро, без обычного своего разворота на каблуках. А я остался стоять у забора с нехорошим осадком внутри.

Кто-то уже был здесь. И спрашивал.

Жилины доработали до семи. К вечеру половина крыши над сенями была закрыта новой металлочерепицей, зелёной, ровной, и она тускло отсвечивала в закатном солнце. Пётр Иванович спустился, отряхнул колени, оглядел сделанное.

— Завтра к обеду закончим, наверное. Ну или к вечеру точно. Водосток, конёк, доводка. — Он вытер лоб тыльной стороной ладони. — Утром, к восьми будем.

— Договорились. Спасибо, мужики.

Они погрузили инструмент, Денис на прощание попытался погладить Маркиза и был зашипён из принципа, и «Газель» укатила в синеющие сумерки.

Я остался с бабушкой.

Посуду после ужина я мыл сам, несмотря на её протесты.

— Геночка, ну негоже мужику у таза стоять. Дай я.

— Сиди, бабуль. Я быстро.

— Вот ить упрямый. — Но она села. В кресло-качалку у окна, накинула шаль. Маркиз тут же запрыгнул к ней на колени, утрамбовался и заурчал.

Я тёр тарелки и слушал, как она командует колонкой.

— Алиса. Погоду скажи.

— Завтра в Дубках облачно с прояснениями, плюс восемь градусов, — бодро отозвалась колонка.

— О, тепло-то как. — Бабушка покивала.

Я слушал краем уха и отмечал про себя: с Алисой она управлялась увереннее, чем с телевизионным пультом, который до сих пор берегла в полиэтилене. Пульт её пугал — кнопок много, нажмёшь не ту, всё пропадёт. А с колонкой просто разговаривала, как с живой. И «толковая девка» слушалась.

— Алиса хоть отвечает, — сказала бабушка, будто прочитав мои мысли. — А телевизор молчит и моргает.

Ужинали поздно. Варёная картошка с укропом, тушённое в печи мясо, солёный огурец из бочки. Чай с Людиным абрикосовым вареньем — оно, надо отдать должное, было неплохое, в меру сладкое, с тонкими дольками.

Бабушка ела мало, всё больше подкладывала мне. Потом отставила чашку, помолчала, глядя в тёмное окно, и спросила осторожно, будто пробуя ногой лёд:

— Геночка. А ты сейчас как — один живёшь?

Я отложил вилку.

— Один, бабуль. Но у меня есть женщина. Серьёзная. Хорошая.

— Это хорошо. — Она кивнула, и по лицу разошлась тёплая морщинистая улыбка. — Это правильно. Мужик без женщины — половина мужика, я всегда так говорила.

И замолчала.

Я смотрел на неё и видел интерфейсом, как в ровном золоте её ауры протянулась тонкая голубая нить. Тревога. Лёгкая, но настоящая. Она хотела спросить что-то ещё. Я чувствовал, как вопрос крутится у неё на языке, подбирается к губам — и не решается.

Я не стал подталкивать. Рано. Пусть сама, когда захочет. Если захочет.

Мы молчали. Долго. Минут пять, наверное. Тикали ходики. На колонке тихо бубнило радио — какая-то старая песня, я не вслушивался. Маркиз перебрался к печи и устроился там.