Таксист из Forbes 5 (СИ), стр. 29

И отключился. Я постоял, посмотрел на телефон. Машина закрутилась без раскачки, как хорошо смазанный механизм. Скинул ему адрес, потом открыл переписку с бабушкой и набрал большим пальцем: «Бабуль, приеду вечером с мужиками. Крышу над сенями посмотрим, а завтра менять будем. Не пугайся, всё хорошо».

Ответ пришёл голосовым через пару минут. Я поднёс телефон к уху, и оттуда полился её надтреснутый, родной голос:

— Вот ить, лишь бы потратиться тебе. И так уж всего навёз, девать некуда. Ну приезжай, конечно, Геночка. Буду ждать.

Я улыбнулся.

Мужиков я собрал в боксе у подъёмника. Толян как раз выкатывался из-под чьего-то «Хюндая», Серёга подавал ему ключ, Дима протирая руки зашел из своего бокса.

— Так, бригада. Слушаем сюда. У меня командировка на пару дней. Может, на три.

Толян выпрямился, потянулся, хрустнул спиной.

— Куда на этот раз, шеф?

— В Дубки. Крышу над сенями перекрывать буду, мужиков из Тулы нанял.

Толян хмыкнул, переглянулся с Серёгой, и я уже понял, что сейчас прилетит.

— В Дубки, значит. — Он растянул губы в широкой ухмылке. — Серёг, слыхал? Шеф в Дубки едет.

Серёга мгновенно покраснел, опустил голову, сделал вид, что страшно занят ветошью.

— Толян, ну хорош, — пробормотал он.

— А чё хорош? Я ничё. — Толян развёл руками с самым невинным видом. — Я только говорю, шеф, ты там это… у Люды-то варенья малинового для Серёженьки прихвати. А то парень сохнет, по ночам не спит. Банку, две. Сколько унесёшь.

Дима фыркнул в станок. Уже наслышан про Люду. Серёга стал цвета спелого помидора и пробурчал что-то про то, что он эту малину видеть больше не может.

— Учту, — серьёзно кивнул я. — Если Люда нарисуется — всё варенье твоё, Серёг. Лично доставлю.

— Да ну вас, — буркнул он, и все заржали.

Я дал расклад. Толян за главного, держит общую загрузку. Серёга на подхвате. Дима тащит шиномонтаж, сезон, переобувка валит валом. Миша по будням после школы — метёт, подаёт, учится потихоньку.

— Связь будет, — сказал я. — Но реже. Там сеть ловит через раз. Если что-то серьёзное — звоните, отвечу или перезвоню.

— Да разберёмся, шеф, — махнул Толян. — Не первый раз. Езжай спокойно, Лю… бабушке привет.

Я уже выходил, и по дороге написал Лере. «Уеду к бабушке на два-три дня. Крышу будем перекрывать. Связь будет, но реже».

Ответ прилетел быстро, она, видимо, сидела в телефоне между переговорами. «К той самой бабушке? Передавай ей привет. И береги себя. И её».

«Да, к той. Передам. Ты тоже себя береги».

«Целую».

Я убрал телефон в карман, сел в «Киа», завёл мотор. Заскочил на выезде в Ленту, прикупил бабушке продуктов, потом подумал было взять попутчика до Тулы, чтоб не гнать порожняком, открыл агрегатор — но заказов в нужную сторону не было. Ни одного. Ну и ладно. Поеду один. Иногда час тишины в дороге дороже трёх тысяч с заказа.

Дорога легла под колёса ровно. Я выехал из Серпухова, проскочил ДПСников, стоявших на выезде, и город остался позади. Пошли поля, ещё голые и бурые. Небо слегка затягивало, но без дождя — так, ровная серая пелена, спокойная.

Я не включал ни джаз, ни радио. Просто катил под шум резины, и голова прокручивала день. Палыч и покосившиеся гаражи, которые вдруг превратились в план на расширение. Жилин с густым голосом. Бабушка, которая ждет. И где-то в этом всём — Лерино «целую», лёгкое, как пёрышко.

Интерфейс молчал. В пустой машине, на пустой дороге, ему нечего было ловить, он дремал, давая голове отдых. Я ехал, и тело Гены, привыкшее к этой баранке за годы таксования, вело машину само, без моего участия, а я думал.

В той жизни у меня была недвижимость на четырёх континентах. Пентхаус, который я толком не успел обжить. Вилла на Сардинии, куда заглянул дважды. А теперь я еду перекрывать тридцать квадратов крыши над бабушкиными сенями, и это почему-то важнее любой виллы.

К Дубкам я подъехал ближе к шести вечера. Свернул с асфальта на грунтовку, машину чуть качнуло на колдобинах, я сбросил до сорока. Проехал мимо колонки, мимо дома Корниловых с горящим окном, и притормозил у знакомой калитки с подвязанной мной же когда-то рябиной.

Маркиз сидел на столбике. Рыжий, толстый, важный, как директор сельпо. Едва я вылез из машины и хлопнул дверью, кот спрыгнул, прошествовал ко мне через подсыхающую лужу, обнюхал и без всяких предисловий уселся прямо на мой ботинок. Прижался тёплым боком к щиколотке и заурчал.

— Ну здравствуй, хозяин территории, — сказал я ему. — Скучал, что ли?

Маркиз только сильнее заурчал и потёрся ухом о штанину.

Дверь дома скрипнула, на крыльцо вышла бабушка. В наброшенной на плечи серой пуховой шали, маленькая, сухонькая, в неизменном платочке. Прищурилась на меня против солнца.

— Приехал, родной. — Она засеменила вниз по ступенькам. — А я тебя только к ночи ждала.

Я шагнул навстречу, обнял её. Она была тёплая и маленькая, пахла печным дымом и какими-то сухими травами. Интерфейс мягко погладил меня изнутри — её аура светилась ровным золотом, и золота этого, я отметил, стало заметно больше, чем несколько месяцев назад. Гуще и теплее. Тонометр, гортензии, Алиса, мои наезды — всё это сложилось во что-то хорошее. Внутри у неё стало спокойнее. И от этого спокойнее стало и мне.

— Похудел ты, Геночка. — Она отстранилась, оглядела меня снизу вверх, цепко, как только бабушки умеют. — И бледный какой. Не ешь там ничего в своём Серпухове, поди. Всё на бегу.

— Ем, бабуль. Сегодня вон омлет с беконом жарил. Объедение.

— Омлет. — Она поджала губы. — Разве это еда мужику. Пойдём в дом, котлетки готовы почти.

Я успел занести из машины пакеты — продукты, гостинцы, новую упаковку «Микардиса», — и разложить всё по местам, когда с улицы донеслось рычание мотора. Я выглянул в окошко сеней. К дому, осторожно переваливаясь на колдобинах, подъехала старая тёмно-синяя «Газель» с прицепом. Фары полоснули по забору.

— Это мужики, бабуль. По крыше. Я выйду.

Из кабины выбрался сам Пётр Иванович — широкий, плотный, в брезентовой куртке, с круглым обветренным лицом и седоватой щетиной. Следом, с пассажирской стороны, вылез высокий парень, с длинными руками — этот кивнул мне коротко и отвернулся осматривать дом. А из-за кузова выскочил третий, помладше, рыжий, конопатый, и сразу заулыбался во весь рот.

— Геннадий? — Пётр Иванович протянул широкую ладонь, жёсткую, как наждак. — Жилин. Это Андрей, старшой. — Высокий снова кивнул. — А это Денис, младший. Балабол, но руки золотые.

— Очень приятно. — Я пожал руки всем троим.

Интерфейс пробежался по ним и выдал спокойную, ровную картину. У отца — плотный устойчивый коричнево-золотой фон, как у дуба, основательный. У Андрея — приглушённый ровный, человек в себе. У Дениса — лёгкий, играющий, с золотистыми искрами. Никакой лжи, никакого желания меня обуть. Мастеровые люди, пришедшие делать работу.

— Ну, показывай свои сени, — сказал Жилин. — Пока совсем не стемнело, гляну хоть вчерне.

Денис вытащил из кабины фонарь, мощный, аккумуляторный, и приставную лестницу. Пётр Иванович, кряхтя, но ловко полез наверх. Я придерживал лестницу снизу. Андрей с фонарём подсвечивал. Жилин потоптался по скату над сенями, постучал кулаком по шиферу, поддел ломиком край, цокнул языком.

— Шифер-то ещё постоял бы пару лет, не гнилой. — Голос сверху звучал глухо. — А вот обрешётка под ним — труха. Вон, гляди. — Он отковырнул кусок, посыпалась тёмная труха. — Сгнила к чёртовой матери. И стропилину одну менять надо, повело её, видишь, как горбом пошла? Вода годами текла, она и поплыла.

— Менять так менять, — сказал я. — Делайте как надо.

Жилин спустился, отряхнул колени.

— Значит, так. — Он достал из кармана огрызок карандаша, оторвал кусок картона от какой-то коробки в кузове, пристроил по диагонали на капот «Газели». Денис подсветил фонарём. — Снимаем шифер. Обрешётку под сенями всю долой, новую кладём. Стропилину одну меняем, остальные обработаем, они живые. Гидроизоляцию под низ. Сверху — металлочерепицу, в цвет основной крыше подберём, зелёную. Конёк новый. И водосток на одну сторону, чтоб с сеней тебе на голову не лило, когда выходишь.