Эржебет, стр. 1

Дея Нира

Эржебет

Оживающие фантомы

После того как я дочитала первую рукопись «Хроник проклятых», старый дом на какое-то время погрузился в молчание.

Затаившиеся в нем тени не двигались. По-прежнему громоздились пыльные стопки бумаг и книг, в мутных окнах дрожали капли дождя. Казалось, дом замер в ожидании. Из ниоткуда доносились отголоски сражений, лязг оружия, крики и мольбы о пощаде, щелканье острых зубов…

Шум дождя заглушал все прочие звуки, но теперь он стих, и каждая ветка, царапавшая стекла веранды, превращалась в когти голодных порождений ночи, притаившихся снаружи. Среди темных очертаний кустов сирени мерещились бледные лица мертвецов и стригоев с хищными глазами. Яркий свет лампы привлекал ночных бабочек, и размеренный шорох их тонких крыльев, постукивание о стекло отзывались неспокойным биением сердца.

От разыгравшегося воображения тьма сгущалась, становясь вязкой, как смола, хотя стоял самый разгар белых ночей. Такой темноте было попросту неоткуда взяться, но, видно, нечто мрачное и потустороннее уже вырвалось на свободу с пожелтевших от времени страниц, чтобы поселиться поблизости.

Его тихое, зловещее присутствие настойчиво напоминало о себе: малейший скрип половиц, едва различимые шорохи на чердаке, жалобный вой ветра убеждали в реальности призраков и теней, явившихся из прошлого.

Они ждали своего часа – терпеливо, сдержанно, – когда человеческая рука коснется забытых папок, когда ее тепло оживит застывшую во времени историю. Заметки в рукописи отсылали к старым церковным хроникам и фольклору карпатских деревень, и порой между строк ощущался их мистический, неизбывный страх перед неведомым.

Постепенно весь дом словно пришел в движение: хранитель забытого снова оживал. Он больше не был обречен ветшать и разрушаться. Воображение превращает мертвое и уснувшее в живое и подвижное – в то, что дышит и обретает собственную плоть и кровь.

Несмотря на запах плесени и пыли, дом будто источал уверенность и даже некую благородную горделивость тем, что стал прибежищем чужих тайн. Невольно я проникалась к нему уважением – не только из-за смутных воспоминаний, связанных с этим местом, но и потому, что он напоминал старинную шкатулку с секретом. Внутри скрывались шкатулки поменьше, и, лишь открывая одну за другой, можно было добраться до самой последней. Я надеялась, что удастся открыть их все.

Поддавшись мрачному, но притягательному очарованию старого дома, я потянулась к следующей папке. Ощущая смесь болезненного любопытства и тревожного предвкушения, я еще не знала, что скрывается под замшевой обложкой.

Когда-то этих вещей касались другие руки. Теперь они стали частью моего неожиданного наследства.

Чужое и далекое прошлое становилось моим.

Несмотря на усталость и волнение, хотелось продолжать чтение: старый дом все еще не желал отпускать. Я подчинилась этому настойчивому зову и открыла вторую рукопись, не ожидая увидеть ничего, кроме исписанных или отпечатанных четким машинным шрифтом страниц. Однако приклеенная за уголок черно-белая фотография заставила ощутить причастность к чему-то тайному, скрытому от посторонних глаз.

Я осторожно потянула за край снимка, и он с легким шуршанием оторвался от страницы. Тетю я узнала сразу: задорно вздернутый подбородок, непокорные кудри вокруг лица, уверенный, дерзкий взгляд. Если бы не широкая, располагающая улыбка, она могла бы показаться недружелюбной – при всем своем внешнем шарме. Тетя всегда была своевольной и решительной, и это играло как в ее пользу, так и против нее.

Я вглядывалась в незнакомые лица. Небольшая группа людей стояла у стен то ли старинного замка, то ли крепости. Судя по одежде и внешнему виду, снимок был сделан в самом конце XX века. Перевернув фотографию, я узнала тетин почерк:

«С делегацией археологов и историков приехала в замок графини Батори в Чахтице (при ее жизни замок еще называли Чейте – по-мадьярски). Той самой, о которой ходят жуткие легенды… Экскурсовод на невинную шутку о призраке мертвой графини отчего-то отреагировал нервно. Это лишь усилило мое любопытство. А может, туристы слишком часто задают такие вопросы? Судя по старым рисункам, замок был большим и прекрасным. Жаль, что теперь он в очень плачевном состоянии – зарос травой и почти полностью разрушен. Впрочем, уже говорят о выделении средств на его частичную реставрацию. Не знаю, вернусь ли я сюда когда-нибудь. Мне бы этого хотелось».

Графиня Батори.

Пролистав несколько страниц, я убедилась: речь шла именно о венгерской графине Эржебет Батори. Когда-то современная Словакия, на территории которой находится Чахтицкий замок, входила в состав Венгерского королевства.

С нетерпением я вернулась к началу рукописи, намереваясь приступить к чтению, когда рядом внезапно раздался жалобный скрип половиц – словно кто-то сделал шаг в мою сторону.

От неожиданности папка выскользнула из рук, и часть листов рассыпалась по полу. Я бросилась их поднимать, мысленно поблагодарив тетю за то, что все страницы были пронумерованы.

Разбирая бумаги, я случайно заметила едва различимую пометку на полях. Она была сделана простым карандашом и почти стерлась. С трудом мне удалось разобрать несколько строк:

«…в Будапеште, в архиве, разговорилась с пожилым историком. Он убеждал меня в существовании малоизвестного культа или тайного общества, состоящего из аристократов, одержимых идеей бессмертия. Они считают себя наследниками Батори, Дракулы и других легендарных фигур, овеянных зловещим ореолом. Служители этого общества поклоняются некоему существу, способному даровать избранным бессмертие и особую власть. Очередной миф! Отнеслась скептически, но с интересом. Попробую узнать больше. Старик был очень мил и любезен, несмотря на слегка безумный вид…»

Теперь стало ясно: эти страницы не оставят меня в покое, пока я не прочту их все.

Мне предстояло снова погрузиться в записи и размышления женщины, улыбающейся с фотографии и ныне покоящейся на городском кладбище. И все же казалось, что она незримо присутствует здесь, готовая поведать еще одну мрачную историю – ту, на основе которой появится роман, если судьбе будет угодно увидеть его напечатанным.

Под тихие шорохи старого сада за окном дом медленно погружался в сонное оцепенение.

«Хроники проклятых» готовились обрести жизнь.

И вместе с ними, вероятно, пробуждалось нечто иное.

Глава 1. Эржебет

1570 г.

Через узкую лесную прогалину, подхватив подол платья, бежала девочка. Проворные ноги в легких башмачках быстро мелькали в траве, черные волосы летели и трепетали на ветру, словно вороньи крылья.

Она торопилась скорее спрятаться под шелестящую сень деревьев, где ее не заметят посторонние взгляды, если какой крестьянин из окрестных деревень вздумает пройти здесь. Правда, девочка знала, что в эту ночь мало кто осмелится отправиться в глухую лесную чащу. Разве что заблудившись.

А вот она осмелилась. Не удержала вспыхнувшего болезненного любопытства, наслушавшись нянькиных сказок. Девочка невольно улыбнулась, вспоминая заунывную песенку старой няньки о победе христианского святого над коварным змеем.

Там, у домашнего очага было тепло: огонь прыгал по березовым поленьям, пожирая одно за другим. Его спасительный свет прогонял из углов безмолвных духов, прятавшихся в каждой тени. Борьба света и тьмы под негромкое прерывистое бормотание увлекала, заставляла слушать.