Рыцари Эволюции (СИ), стр. 38
Сэт взял книгу кожа переплёта была явно теплее, чем температура комнаты, — и под пальцами, тем чутьём, которым Сэт смотрел на перетекание энергий, он ощутил слабое течение, будто внутри книги что-то едва-едва теплилось, спало, как спало у него глубоко в груди. Открыв первую страницу, под спиралью, уходящей внутрь себя, словно качественный логотип, было написано им автора, которого Сэт раньше слышал по всем известным эпиграфам, но не придавал никакого значения:
Сомаэль Сэт.
Сэт.
Он застыл, кровь стукнула в висках. Сэт — его имя. Не фамилия, фамилия его была Миккон, формальность детдома, отметка по кварталу, где его подобрали. А имя — Сэт — было его, единственное по-настоящему его, и стояло оно теперь перед ним на обложке книги, которую написал первый огненосец двести лет назад.
— Синкай, — выговорил он, чуть дрогнувшим голосом. — Здесь… его звали Сэт. Как меня.
Синкай помолчал дольше обычного, надев на лицо маску, которую надевал всегда, когда говорил значительно меньше, чем знал:
— Сэт — древнее имя на нашем Пути, сказал Синкай слишком правильным и вычищенным голосом. — Носят его немногие. Но такое бывает. — Он отвёл глаза. — Не ищи в совпадениях больше, чем они являются на самом деле. Это путь к безумию — а на Пути Боли с ума сходят легче, чем кажется. — И, не дав Сэту спросить о том, о чём оба сейчас подумали, добавил жёстко: — Читай книгу, а не обложку. Иди.
Сэт ушёл, унося с собой «Завещание», и всю дорогу до F7 имя стучало в нём, как второе сердце. Синкай говорил про совпадение, да только не учёл того, что Сэт может читать людей лучше себя самого. И этим зрением, он увидел, что Синкай сам не верил в это совпадение.
От этого имени на обложке Сэту делалось жутковато, будто он открыл для себя первую страницу чего-то огромного, чему Сэт пока не знал ни названия, ни обозримых граней.
Читать «Завещание» оказалось не так просто. Обычное чтение тут не годилось.
Сэт открыл его ночью, один, при свете тусклой лампы в своей комнате, когда Токей уснул, — и понял с первых строк, что Синкай был прав, для глаз это была бессмыслица. Тёмные афоризмы, обрывки, недосказанности, фразы, которые кончались невпопад с началом. «Сосуд глубже, чем мнит вода в нём». «Не учись держать — учись быть тем, что держат». «Расширение есть боль, узнанная как простор». Глазами это читалось как бред.
И тогда Сэт сделал то, чему научился в темноте, когда ослеп: перестал читать глазами, открыл то место в глубине глаз — то, что видело течение, — и посмотрел на страницу им.
Книга ожила.
Под буквами, под тёмными афоризмами, потекло то самое слабое течение, что он ощутил под пальцами в каморке Синкая, — и теперь, когда Сэт смотрел на него прямо, оно собралось, укрепилось, потянулось к нему, как тянется огонь к смотрящему. Страницы перестали быть бумагой — они сделались дверью, такой же, как та, что распахнулась у него в груди, — и за дверью кто-то был.
— Наконец-то, — сказал голос.
Он не звучал в ушах — он поднялся изнутри, из той же глубины, где находился спящий, и был спокоен, мудр, бесконечно устал, и при этом был, неотличим от голоса самого Сэта, будто Сэт говорил сам с собой, только говорил то, чего не знал.
Сэт замер, не дыша.
— Не бойся, — сказал голос — его голос, слова, произнесённые не им. — И не радуйся прежде времени. Я не дух и не демон, чем бы тебя ни пугали. Я — то, что осталось. Образ, оттиск, голос, вложенный в эти страницы тем, кто понял слишком поздно и не захотел, чтобы понятое умерло с ним. Зови меня Учителем, если нужно имя. Имени у того, что осталось, нет.
— Ты — он? — выдавил Сэт. — Сомаэль Сэт? Первый?
— Я — то, что он оставил. — Голос не ответил «да», и в этом неответе было больше, чем в ответе. — Слушай, наследник. Времени у нас в этот раз мало — ты ещё не готов нести больше, а я не дам тебе больше, чем ты унесёшь, не сломавшись. Я научу тебя одному. Только одному, сегодня. Тому, без чего твой огонь убьёт тебя прежде врагов. Ты готов слушать?
— Готов, — сказал Сэт. И спящий под грудиной, впервые, не рвался наружу и не пугал — он слушал вместе с ним, тихо, как прилежный ученик.
Учитель не объяснял словами — он показывал, изнутри, тем течением, что связывало их сквозь страницы и сквозь годы.
— Ты держишь огонь, как держал в Доме слёзы, — сказал голос. — Запирая. Это годилось для мальчика, в котором не было ничего, чем можно было бы разжечь огонь, кроме обиды, а тем более управлять этим огнём. Для того, кем ты становишься, это смертельно. Огонь, который заперт внутри, либо вырвется наружу в самый неподходящий момент, как это случилось в подвале, и тогда ты либо сожжешь невинных, либо пробудишь то, что нельзя пробуждать, — либо, не успев вырваться, он разорвет сосуд. Тебя. Ты — не сосуд для огня, наследник. Ты — канал. Не сдерживайся. Веди.
Сет, следуя голосу, сделал то, чего никогда раньше не делал: вместо того чтобы запереть тепло огня в своей груди, он открыл для него небольшой, контролируемый проход, не распахивая настежь, как в подвале, а шириной с волос. Он позволил тонкой струйке огня течь через Унды, которые открылись и расширились внутри него после прорыва. Огонь начал течь, мягко согревая каналы изнутри, не разгораясь, не взрывая внутри ничего, а наполняя их не разрушительным наводнением, а сдержанной силой.
Сэт не находил этому сравнения, но разница была примерно как между бурно прорванной плотиной и мельничным колесом, на которое пускают воду по жёлобу. Та же самая стихия, только не рвущая всё вокруг, а работающая на направленное благо.
«Вот и всё», — сказал Учитель, и в его древнем, тусклом голосе промелькнуло что-то почти тёплое. «Ты за одну ночь понял то, на что у меня ушли годы и жизни других. Ты действительно быстр, наследник. Быстрее, чем следовало бы». И тут же более бодро, словно опомнившись: «На сегодня хватит. Не вливай больше мою энергию в себя, закрой канал. Чувствуешь как твоё тело дрожит? Каждый контакт со мной отнимает твои силы, которых у тебя и так мало. В следующий раз мы свяжемся с тобой когда ты станешь сильнее. Не спеши будить меня без особой нужды. Я — не лекарство. Я…» — голос замялся, и в этой паузе Сету привиделась зияющая пропасть, — «Я всегда предъявляю немаленькую цену, наследник. Помни об этом, когда захочешь призвать меня. За всё, что я тебе даю, ты однажды заплатишь. Так устроено наследие».
Течение энергии прервалось, страницы из текучей субстанции, снова стали обычной бумагой, тёмные афоризмы — обычными афоризмами. При свете тусклой лампы, Сэт пытался отдышаться, мокрый, опустошённый, как после аттестации. И в то же время наполненный, как никогда, потому что внутри у него теперь тёк управляемый огонь, послушный, текущий по каналам, а не рвущийся смести всё со своего пути.
Судзу заметила книгу наутро, от Судзу вообще мало что можно было скрыть, и потребовала дать посмотреть тем тоном, каким требовала всё, чего не понимала.
Сэт дал — ему было любопытно, что увидит в «Завещании» она, самый трезво мыслящий, самый расчётливый ум на курсе, та, что любила только то, что можно просчитать. Судзу взяла книгу, раскрыла, пробежала глазами страницу, другую, и лицо её, обыкновенно ровное, пошло тем застывшим выражением, какое Сэт уже видел у неё дважды: лицом человека, чьи уравнения отказались сходиться.
— Это бессмыслица, — выдала она наконец свой вердикт, истерично сорвавшись, с каким-то новым для неё, тонким надломом. — Грамматически верные фразы. Логически — абсолютная белиберда. «Сосуд глубже, чем мнит вода в нём». Это не математическая задача, не структурированные данные, нет даже. Имитация смыслов в пустом наборе слов. — Она перелистнула ещё несколько страниц. — И всё же… Я не могу бросить разгадку этой книги так просто. Понимаешь? Глазами я вижу написанную глупость, голова мне говорит закрыть это без промедления, а сделать это простое действие я уже не в состоянии. Будто на этих страницах, помимо слов и написанных знаков есть что-то ещё, чего я не вижу. Но я будто ощущаю это как-то иначе… Не вербально. — Резко захлопнув книгу, Судзу вернула её Сэту. В глазах плескался тот же страх, что и когда-то ночью, после транса. — Я ненавижу это чувство, Миккон. Мне хватает того, что всё в жизни можно разделить на доказуемое, что можно потрогать, описать, просчитать и всё остальное — несуществующее. А с тех пор, как в мою жизнь заявился ты — твои необъяснимые способности… Какое-то странное прозрение, способность вызывать огонь, теперь вот эта книга! Всё чаще я не могу связанное с тобой отнести ни к одной стороне. И доказать, просчитать нельзя, и «не существует» сказать язык не поворачивается, ведь вот оно — существует прямо передо мной. Скажи мне правду, Миккон: ты ведь и эту книгу читаешь не глазами, верно? Я же права, тем же чем читаешь энергии?