Дипломат. Игры компромиссов 2 (СИ), стр. 45
На подъезде к Кельну они увидели огромные стальные конструкции — немцы активно возводили новые развязки, эстакады и мосты через Рейн.
— Костя, смотри! — Альбина указала на огромную многоярусную автомобильную стоянку. — Зачем их здесь столько?
— О, да это же завод Ford.
— Тот самый? — жена советника удивленно округлила глаза.
— А какой же еще! Присмотрись повнимательнее, видишь? — советник даже снизил скорость, перестроившись в правый ряд, — Вон там — новенькие «Эскорты»!
— Точно! И стремительные «Капри» рядом. Какое богатство…
Они пересекли Рейн по новому вантовому мосту и оказались в Леверкузене — городе-заводе, полностью принадлежавшем одному хозяину, химическому концерну Bayer AG. На подъездах к Дюссельдорфу они попали в мощный металлургический и машиностроительный кластеры.
— Альбинка, обрати внимание: вот они — заводы Mannesmann! — Стрелец показал на тянущиеся вдоль автобана бесконечные цеха. — Именно здесь делают те самые трубы большого диаметра, которые позволят нашему Союзу экспортировать газ в Европу. Да и не только! Представляешь, в какое количество советских областей благодаря их технологиям и оборудованию, мы наконец-то сможем подать газ!
— Костя, а разве у нас дома еще не везде он есть? — Альбина искренне удивилась, повернувшись к мужу.
— К сожалению, Аля, сейчас легче перечислить, где он есть, нежели сказать, где его нет, — помрачнел советник. — Мне кажется, это важнейшая социальная составляющая сделки «газ — трубы», о которой у нас почему-то принято молчать.
С этой точки зрения Альбина на жизнь никогда не смотрела. Из просторной и уютной родительской квартиры в самом центре Москвы ей искренне казалось, что с небольшими различиями так живут абсолютно все советские люди: с канализацией, горячей водой и центральным отоплением.
— Конечно, — кивнула жена, — простым людям за пределами столицы это бы точно понравилось.
Она воспринимала мир другим взглядом. Неприятные ощущения от специфических производственных выхлопов внезапно сменились восхищением: так вот откуда, оказывается, берется весь их привычный бытовой комфорт.
«Какая ирония судьбы, — подумал Стрелец, крепче сжимая кожаный руль. — В двухтысячных от этого гиганта немецкой индустрии останутся одни рожки да ножки. Сегодня на базе его продукции выстраивается благополучие и будущее Европы, а через тридцать лет его сожрет с потрохами Vodafone. Британский сотовый оператор выкупит концерн, но не ради труб, а ради лицензий на мобильную связь. Тяжелое машиностроение они просто пустят с молотка, а исторический бренд за бесценок заберет совсем другая контора. Сам Дюссельдорф превратится из промышленного центра в неоновую столицу моды и цифровых технологий».
— Костик, ты что, заснул там за рулем, — Альбина со смешком ткнула его пальцем в плечо. — Совсем меня не слышишь!
— Прости, задумался, засмотрелся на заводы. Мне показалось и тебя впечатлил индустриальный размах.
— Мы уже въезжаем в город, — Альбина полностью переключила внимание. — Смотри, вон там на столбе — афиша Большого театра!
Советник потряс головой, окончательно сбрасывая оцепенение, и перевел взгляд на чистые улицы южного Дюссельдорфа.
В штаб-квартире индустриального гиганта Mannesmann советника уже ждали. Ему предстояло завершить последние приготовления к визиту советских промышленников во главе с членом Политбюро Степаном Яковлевичем Дамбицким.
В приемной советского посла в ФРГ Алексея Федоровича Истомина стояла гробовая тишина. Кому-то могло показаться, что это лучшее свидетельство налаженного процесса и все идет как по маслу, но Серафима Павловна знала: перед бурей всегда бывает затишье. Основная часть визита еще не началась, а напряжение уже давало о себе знать.
Внезапно раздался звонок. 'Ну вот, началось! — подумала Царева и сняла ставшую от чего-то тяжелой телефонную трубку.
— Серафима Павловна, миленькая, это катастрофа! — встревоженный голос Анатолия Томиков с трудом пробивался сквозь фоновый шум. — Они нас разберут на запчасти! Прямо здесь, в вестибюле дортмундского «Вестфаленхалле»!
— Анатолий Ильич, успокойтесь для начала, — невозмутимо ответила всемогущая секретарша. — Изложите точнее. Так кто там вас собирается съесть?
— Артисты! — Томиков едва не плакал. — Все шесть сотен! На выбор: оркестр Силантьева, балерины из Большого, кукольники Образцова в конце концов, эстрада.
— Что за ерунда⁈ Вы-то им каким боком?
— Спасайте, Минкульт гостиницы забронировал, трансфер предусмотрел, а… талоны на питание забыли. Люди четырнадцать часов в дороге, они голодные как волки! Народный артист Силантьев уже пообещал разбить дирижерскую палочку о мою голову, а писатели выстраиваются в каре и обещают штурмом брать местный буфет! А там все за марки! А суточные нашим еще не выдали… Почему-то…
— Ладно, Толя, я что-нибудь придумаю, но не обещаю, что это будет быстро, — тяжело вздохнула Серафима Павловна. — Силантьеву передайте лично от меня, что вопрос будет решен на высшем уровне. Пусть оркестр настраивает инструменты. А палочку свою пусть бережет, еще пригодится. Ждите!
Серафима Павловна прикрыла глаза рукой, мгновенно оценив масштаб дипломатического позора. Шестьсот голодных советских граждан посреди капиталистической Западной Германии накануне визита Брежнева — это был готовый сюжет для первых полос всех европейских таблоидов. Завтра буржуазная пресса напишет, что «советский культурный десант просит политического убежища у дортмундских сосисочных». Царева стукнула по столу кулаком.
— Такого от вас даже я не ожидал, — на пороге появился Кузнецов. Он только что вернулся из Берлина и хотел получить информацию о происходящем в посольстве из первых рук. А в подобных случаях, конечно же, все бежали к Царевой. Она пристально посмотрела на полковника.
— Ну что, Игорь Прокопьевич, прилетели? Ваша контора, помнится, обещала контролировать каждый шаг этой творческой оравы. Так вот, ваши сопровождающие в Дортмунде с минуты на минуту получат голодный бунт. Минкульт забыл организовать питание для шестисот человек. Люди требуют еды. И они совершенно правы.
— Так пусть сходят в буфет, что ли, — предложил Кузнецов.
— За какие шиши? Им даже командировочные еще не выдали, — махнула рукой Серафима.
Кузнецов сначала нахмурился, а потом иронично усмехнулся. Он вытащил небольшой блокнот из внутреннего кармана пиджака.
— Шестьсот голодных артистов — это серьезно, Серафима Павловна. Силантьева злить нельзя, у него характер не сахар. Не переживайте! Ребята, которых я вам выделил, зря хлеб не едят. Сейчас задействуем каналы…
— Какие каналы, Игорь Прокопьевич, мы же не в Москве, — в голосе секретарши звучали и скепсис, и надежда одновременно.
— Недооцениваете вы меня, Серафима Павловна! Скажем так, у нас есть один дружественный немецкий профсоюз и пара коммерсантов, которые спят и видят, как присосаться к контрактам на поставку наших ресурсов. Через сорок минут, максимум через час, к «Вестфаленхалле» подкатят полевые кухни с горячим супом и лучшими вестфальскими колбасками.
— А кто платить будет? У наших денег нет, да и что с артистов возьмешь⁈
— За счет принимающей стороны, коллега, — пропел полковник. — За счет принимающей стороны. А мы уж найдем, как это оформить.
— Но вы же понимаете, если это всплывет, проблем не оберешься, — заметила Серафима Павловна.
— Оформим, если что, как дружеский жест немецкого пролетариата советским работникам сцены! Отказаться от такого подарка нельзя, ведь верно⁈ Не правильно поймут! Обидятся еще чего доброго!
Серафима Павловна внимательно посмотрела на полковника. Напряжение впервые за день ослабло. Она поняла, что шпионские игры Кузнецова порой приносят сугубо практическую, вполне осязаемую пользу.
— Предположим, Игорь Прокопьевич, — Царева решила разобраться с проблемой до конца. — Сегодня их накормят ваши коммерсанты, а завтра?
— Завтра тоже…