Дипломат. Игры компромиссов 2 (СИ), стр. 40

Брежнев постепенно успокаивался. Аргументы «Мистера Нет» возымели действие. И если до этого момента Леонид Ильич еще колебался, стоит ли распространять действие намечаемого с ФРГ соглашения на Западный Берлин, то теперь все сомнения отпали.

Официальная часть церемонии проходила в Белом зале дворца Шенхаузен. Под высокими сводами, помнившими еще прусских королей гремел партийный марш. Особую весомость момента подчеркивало присутствие всей партийной и военной элиты ГДР.

На фоне огромных стягов обеих стран Леонид Ильич смотрелся монументально — перед камерами стоял уверенный в себе «старший» брат. Никаких следов недавнего гнева, только спокойный расчет и ощущение силы огромной страны за плечами. Согласно протоколу зачитали указ Президиума Верховного Совета СССР: «За выдающиеся заслуги в деле развития братской дружбы и сотрудничества…» Брежнев неспешно принял из рук адъютанта бархатную коробочку, в которой на атласной подушечке красовался высший орден Советского Союза.

Эрих Хонеккер шагнул вперед. Брежнев привычным движением прикрепил Орден Ленина к лацкану пиджака немецкого лидера. Рукопожатие, объятие, поцелуй — зал взорвался бурными аплодисментами. Хонеккер широко улыбался, искренне уверенный в том, что проделки с меморандумом Шмидта в Бонне сошли Берлину с рук.

Когда официальная часть завершилась и прессу попросили удалиться, лидеры в сопровождении ближайшего круга переместились в малую гостиную, где уже был накрыт фуршет. В бокалах искрилось шампанское.

— Еще раз поздравляю, Эрих, — мягко произнес Брежнев, усаживаясь в кресло. — Заслужил. Большой орден для большого друга.

— Благодарю вас, Леонид Ильич, — с легким немецким акцентом ответил Хонеккер. В тридцатых годах он жил в Москве и учился в Международной ленинской школе Коминтерна, поэтому русским владел свободно. — Для меня лично, для партии, для всех трудящихся ГДР — это великая честь. Мы всегда стоим плечом к плечу с КПСС.

— Вот это правильно, это по-нашему, — сказал Брежнев, недобро прищурившись. — Плечом к плечу — это надежно. Главное, Эрих, чтобы спина при этом была прикрыта, не так ли? А то времена наступили сложные. Посмотришь налево — интриги, посмотришь направо — провокации. Того и гляди, от самых близких сюрприз получишь.

Хонеккер натянуто улыбался, а стоявший чуть поодаль Вольф внутренне подобрался, не меняя, впрочем, бесстрастного выражения лица.

— Социалистическое содружество крепко как никогда, — осторожно заметил Хонеккер. — Враги из капиталистических стран ищут любой повод, чтобы внести раскол в наши ряды, но наши товарищи из органов безопасности работают бдительно.

— Бдительно, говоришь? — Брежнев рассмеялся. — Бдительность — это хорошо. Это — высшая партийная добродетель.

От этих слов у Генерального секретаря ЦК СЕПГ неприятно засосало под ложечкой.

— Знаешь, какую интересную историю мне рассказали в Академии наук? — вкрадчиво продолжил Брежнев.

Собеседник на всякий случай промолчал.

— Так вот, наши орнитологи выяснили, что молодые берлинские соколы повадились охотиться в Федеративную Республику, прямо в Бонн. Не слышал? Не докладывали? Ну да ладно… Дикие птицы, что с них взять!

Хонеккер едва заметно переглянулся с Вольфом. По спине шефа немецкой разведки пробежал холодок. Он мгновенно понял, на что намекает советский Генсек.

— Мы… мы обязательно обратим внимание на этот вопрос, Леонид Ильич, — тихо ответил Хонеккер.

— Вот-вот, Эрих, непременно займись орнитологией. Интересная, знаешь ли, наука, — кровожадно усмехнулся Брежнев.

Нойер ждал Стрельца в небольшом кафе на окраине Бад-Годесберга. Советник не любил опаздывать с тех самых пор, когда его любимый учитель математики Григорий Борисович Гольдштейн навсегда отбил у него эту охоту. Григорий Борисович объяснил преимущества пунктуальности без крика и назидательных монологов. Он сделал это тонко — так же, как обычно раскрывал перед учениками суть самых сложных формул. «Стрелец, ты разве не слышал? Точность — вежливость королей». С того самого дня часть мозга, которая отвечала в его голове за способность к необязательности, будто выключилась. Но сегодня всё шло против правил. Ноги не слушались, и советский дипломат искал любую причину отложить, а еще лучше — вовсе избежать этой встречи.

Выбор, перед которым Стрельцу предстояло поставить Нойера, и те десятки тысяч людей, от чьего имени выступал журналист, был по-настоящему жестоким. Стрелец всей душой не хотел иметь к этому отношения. Что бы ни говорил Кузнецов об освобождении от персональной ответственности за судьбу этих несчастных немцев, от себя не убежишь. Замолчать петицию значило лишить подписантов последнего шанса быть услышанными. Передать ее на самый верх — гарантированно обречь людей на репрессии. И даже понимая, что окончательное решение примет не он и даже не Нойер, советник чувствовал себя соучастником чудовищной драмы.

— Я думал, ты уже не придешь, — глядя в глаза дипломату, произнес Нойер. — Не решишься…

— Если быть честным, я бы дорого заплатил, чтобы этого разговора не было, — признался Стрелец. — Но не потому, что испугался за себя. Мне страшно за этих людей, — он постучал ладонью по конверту с петицией.

— Почему? — спросил журналист.

— Я прозондировал этот вопрос по своим каналам, — тихо, но отчетливо произнес Стрелец. — Тебе просили передать: мы можем вручить эту петицию Леониду Ильичу, и это будет иметь эффект, но не тот, на который ты рассчитываешь, и не для всех. Даже если предположить положительный исход — а момент сейчас действительно удачный, — организаторы этого комитета и их семьи, безусловно, пострадают. Ты сам прекрасно знаешь, как работает система.

— Интересный ты человек, Костя, — медленно произнес Нойер. — Они и так страдают. То, что во время войны у них забрали землю, — это по крайней мере понятно. Германия напала на Советский Союз, а не наоборот. Но то, что их лишили права вернуться, восстановить свою привычную жизнь, — вот это действительно трагедия.

— Ты полагаешь, они исчерпали все аргументы внутри страны?

— Пойми, это простые люди, которые веками добывали свой хлеб в поте лица, — Нойер посмотрел на свой бокал с пивом. — Трудолюбие и верность традиции — вот что стоит за их намерением. При всем желании остаться русскими немцами, они прекрасно понимают: еще несколько поколений в подобном режиме, и от их культуры не останется ничего, кроме воспоминаний.

— В таком случае нужно действовать иначе, — Стрелец откинулся на спинку стула.

— Объясни, — попросил Нойер.

— Инициатива не должна исходить от Леонида Ильича.

— А от кого она у вас еще может исходить? — искренне не понял немец.

— Фридрих, ты недооцениваешь сложность советской системы.

— Вполне возможно. Давно я у вас не был, — усмехнулся он.

— Если Генсек поставит этот вопрос на Политбюро, ему предъявят серьезные контраргументы, — Стрелец сделал глоток пива.

— Например?

— Например, еврейская эмиграция. Или Прибалтика. На Западе она ведь до сих пор находится в статусе оккупированной территории. В Кремле всерьез опасаются: если один раз приоткрыть эту дверь, обратно ее уже не захлопнешь. Страну начнет лихорадить. Тактически Леонид Ильич должен действовать в положении арбитра. Тогда можно будет на что-то рассчитывать.

— Мне кажется, у тебя в голове уже сложилась техническая картина…

— Имеет смысл передать петицию в Москву, доставить ее в Президиум Верховного Совета, — поделился планом Стрелец.

— И там найдут способ, как ее похоронить, — скептически перебил Нойер.

— Не торопись. Коллеги доложат этот вопрос Леониду Ильичу в обход общей канцелярии. Когда он примет решение, я дам тебе знать. Ты напишешь статью, только очень аккуратно, без обвинений.

— Ты представляешь, какой шум поднимется в прессе, будут и обвинения, и инсинуации. От меня это не зависит, — уточнил журналист.

— Но ты достаточно влиятелен, чтобы задать общий фон, — парировал Стрелец.