Товарищ военврач. Дилогия (СИ), стр. 77

Птицы не знали, что мир ещё долгих четыре года будет недостижим. Что смерть и ужас будут тянуться бесконечно – через блокаду, «котлы», концлагеря, сожжённые дотла деревни. Что до Победы ещё идти и идти, бежать, стреляя, или ползти «на зубах». И что многие из тех, кто сейчас спал в палатах, ординаторских и сестринских Первой Советской больницы, до неё не доползут. И бойцы, и врачи… и сёстры.

От этой мысли я стиснул зубы и резко дёрнулся, поворачиваясь на другой бок. А ну, хватит! Не выспавшийся хирург – потенциальный убийца, и этот убийца ближе и опаснее, чем все фашисты, вместе взятые. Которые уже, наверное, заняли или вот‑вот займут Киев. Терзаться и обдумывать решения можно сколько угодно, до тех самых пор, пока не лопнет сосуд в сердце или мозге. Или пока истерзанный разум не оставит уставшее тело, превратив врача, такого нужного и важного, незаменимого, в бесполезного слюнявого идиота. Достаточно раздумий. Решение принято. Думать о высоком буду потом, если выживу.

Разбудили встревоженные голоса и нараставший шум в коридоре. Я встал, покачнувшись, потянулся, даже не надеясь на то, что к задеревеневшим за этот короткий сон‑обморок мышцам вернётся эластичность. Плеснул в лицо холодной водой из рукомойника, едва не свернув его с креплений, натянул гимнастёрку и вышел в коридор.

– Везут! Везут!

– Много их?

– Сколь времени‑то хоть есть?

Хлопанье дверей, топот, эхо, звон инструмента, скрип колёсиков и голоса со всех сторон, разные, с вопросами. Самое то для едва проснувшегося…

– Оксан, это чего тут? – мимо, кивнув на ходу, спешила в сторону ближайшей операционной военфельдшер с набором. Которая всегда всё знала, не должна была и тут подвести. И не подвела.

– Состав там под бомбёжку попал! – выдала она на ходу, не останавливаясь. – От Киева отходили, прямо на путях их «юнкерсы» накрыли. Подогнали резервный какой‑то, перегрузили, кого смогли, теперь сюда мчат! Говорят – полчаса у нас, не больше!

Я забрал у неё из рук набор, и теперь она помогала мне раскладывать инструменты в привычном нам обоим порядке.

Тридцать минут. За полчаса нужно проверить приёмное, подготовить операционные, распределить персонал, продумать сортировку. Если принимать по той схеме, что была привычной здесь, с долгим осмотром каждого поступившего, с неизбежной толкотнёй в коридорах, то больница захлебнётся на двух первых машинах. И тех, кого не добили бомбы, добьют советские врачи.

Мимо распахнутой двери операционной спешил в сторону выхода Соболев.

– Эту взяли? – крикнул он, увидев меня. – Отлично, я через две двери напротив, если что! Говорят – полчаса у нас есть!

– Сергей Иванович, на минуту! – я догнал его почти бегом. – Я предлагаю другую схему приёма.

Он чуть замедлился, обернувшись на меня. Красноватые глаза на серовато‑бледном лице, глубокие морщины и не менее глубокий скепсис – вечная фирменная маска врача.

– Какую ещё схему? О чём вы, Иван Николаевич?

– Мы так работали в Перегоновке, когда массовые пошли. Разделение потоков на «лёгких» и «тяжёлых» прямо на входе, у машин. Я внизу, на сортировке: первая доврачебная и контроль, а дальше по маршрутам – перевязочные или операционные. Вам со старшими коллегами принимать уже там, у столов, – упрощая, я старался не растерять ни содержания, ни убедительности.

Он помолчал. Перевёл взгляд на бегавших по коридорам подчинённых, потом снова на меня.

– Я не знаю, где та Перегоновка, коллега, – сказал военврач наконец, – но вам я верю. Делайте. Соберите персонал, командуйте.

Я кивнул, повернулся и пошёл к выходу, на ходу подзывая людей. А когда вышел на крыльцо, увидел почти всех сестёр и санитаров, продолжавших подбегать от других корпусов. Оксана гордо вскинула на меня глаза, стоя внизу, как верный оруженосец. Наверняка, это она придумала, как быстро созвать всех. Я прикрыл глаза, кивнув ей с благодарностью, и начал, прямо на ходу, спускаясь по ступенькам:

– Значит так, товарищи! Работать будем не толпой, не бригадами, а цепочкой. Каждый делает своё дело и передаёт раненого дальше. Конвейером, как на заводе. Вы, – я указал на здоровяка‑санитара с ручищами, как у Ильи Муромца, и его напарника, стоявших впереди группы из десятка человек, – принимаете носилки у машин. Снимаете, кладёте вот сюда, на этот ряд скамей. Пара за парой, носилки за носилками, по кругу, вот так, не путаясь друг у дружки под ногами.

Показал направление движения пальцем, медленно, поэтапно. Наглядность в таких ситуациях никогда не бывает лишней.

Здоровяк уважительно кивнул и толкнул напарника локтем, шепча:

– Гля, гля! А точно ж как на заводе! По уму!

– Та тихо ты! – перебил его тот. – Слухай доктора Николина! Его вон старые врачи как хвалят! С ним сам товарищ Соколов за руку здоровкается!

– Дальше подхожу я и провожу первичный осмотр. Правая рука вверх – «тяжёлый», сразу в операционные, на столы. Там тоже по кругу разносим, от ближней к дальней. Туда двигаться вдоль правой стены, обратно, с пустыми носилками, повёрнутыми боком, вот так – вдоль левой. Ясно? Левая рука вверх – на перевязку в корпус, точно так же, вдоль правой стены, пропуская носилки. Зина!

Старшая по кухням, стоявшая чуть поодаль, с каким‑то полотенцем в руках, вздрогнула и вытянулась по стойке «смирно», что с её фактурой выглядело по‑прежнему монументально.

– Вот здесь встань. Следи, чтоб «ходячие» нам тут затора не устроили. Кто сам идти может – тех к левому крылу отправляй, к двум другим перевязочным. Кто будет орать или без очереди переть надумает – сама придумай, куда отправить. Или вон у Оксаны Палны уточни, – улыбнулся я.

Послышались смешки, на лицах появились улыбки. Это было лучше, чем три десятка человек, хмурых, недоверчивых или напуганных до разной степени.

– Справлюсь, Иван Николаич! – уверенно кивнула она, занимая указанное место и вставая на нём, как волнорез.

– Ой, да кто б сомневался, твою‑то за ногу, – хмыкнула Оксана. – Только руками их не трогай, а то я тебя знаю! Сунешь доходяге какому в рыло – а нам откачивай его потом! А ты чо лыбишься? – с напускной грозностью повернулась она рывком к вздрогнувшему санитару. – Она ж с правой так поднесёт, как не всякий конь копытом сможет, поминай, как звали! Не веришь – иди, обними её за талию! Если найдёшь. Желаю успеха!

– Окся! Ты опять за своё, калоша старая⁈ Приди, приди ко мне ещё за добавкой! – подбоченясь и её сильнее выдвинув вперёд грудь, не удержалась Плетнёва.

Смеха стало ещё больше.

– Хорошо, тут всем ясно? Дальше, – продолжал я. – Каждого «тяжёлого» сопровождает сестра или санитар. Я говорю, что надо записать, вы пишете. Листочек раненому на грудь или где там у него место будет, чтоб в операционной доктора времени не тратили зря. Все тут грамотные? Кто?

Быстро отобралась команда из тех, кто уверял, что пишет разборчиво и без ошибок. Проверять и устраивать диктантов времени всё равно не было. Напомнил только, чтоб писали крупно и печатными буквами, и что запятыми и прочими лишними знаками препинания можно пренебречь – нам тут препинаться некогда, здесь больница, а не контора делопроизводителей, мы тут работу работаем, а не бумажки с места на место перекладываем с умными лицами!

Народ снова заулыбался.

– Товарищ Николин, а, можа, вона ту ферму забора у ворот поломать? Чтоб две машины зараз пускать? – набрался смелости напарник здорового санитара, которому среди грамотных места не нашлось.

– Не надо, – посмотрев в ту сторону, ответил я. – Вам больше одной машины зараз не разгрузить, а нам – не принять. Затор будет. Ты, браток, лучше сделай стрелки‑указатели. Из досок, из тряпок там каких, сам сообрази. Надо, чтобы водителям сразу ясно было, куда рулить: от ворот прямиком к крыльцу, мордой, кабиной то есть, влево, задним бортом – вот сюда. Разгрузили, крикнули – он справа корпус объезжает и на выезд, за следующей партией. Придумаешь, как? Времени мало.