Товарищ военврач. Дилогия (СИ), стр. 53

— Извиняюсь, товарищ сержант, не надо Зине ничего про её хозяйство говорить! Всё у неё в порядке с хозяйством, и вообще… — он даже покраснел, кажется, с перепугу.

— Вот и смотри мне тут! — нахмурился я. И продолжил, пользуясь случаем, пока в глазах его соседей по палате показалось веселье. — Красноармейцы! Нужна ваша посильная помощь! К отправке готовится партия тяжелораненых, первыми пойдут пять грузовых машин. Это, если что, военная тайна!

Сделать на суровом лице загадочность получилось вполне успешно, судя по тому, как все насторожились.

— Врачей и сестёр мало, нужна помощь каждого сознательного бойца, — я посмотрел с сомнением на Жарикова. Послышались сдавленные смешки. — Следите в оба гла́за за теми, кто рядом. Особенно за тяжёлыми «лежачими», кто ни говорить, ни шевелиться не может. Кому воды подать, кому пот с пылью с лица стереть. Ясно?

— Ясно, товарищ сержант! Понятно, товарищ Николин! — понеслось со всех сторон вразнобой.

— Смотрите: вот так проверяют, как сердце бьётся, — я шагнул к отпрянувшему было Жарикову, над которым потешалась уже в открытую вся палата. Показал, как двумя пальцами смотреть пульс на сонной. — Все запомнили? Проверьте на себе или на товарище!

Они, как любой, кому поручили серьёзное дело, вдумчиво проверили сердцебиение, по нескольку раз. Фразы «ишь ты, прям тукает, а?» и «есть, гляди-ка, точно!» подтвердили успех.

— Если кто из тяжёлых глаза закатит, пеной исходить начнёт, побелеет или ещё чего — первым долгом смотрим, бьётся ли сердце. Если нет пульса — колотить по кабине, тормозить машину, звать врачей срочно. Всем ясно?

— Ясно, товарищ сержант! — этот ответ прозвучал уже почти совсем по-воински, слаженно.

— Добро. Говорят, ехать дня два, работы всем хватит. Хотя, братцы, нам, сами понимаете, чем её меньше, тем всем лучше, — развёл я руками.

Бойцы, молодые и седые, бритые и усатые, степенно кивали — каждый понимал, что чем меньше у врача работы, тем больше живых и здоровых. Роскошь, крайне редко доступная на войне.

— Благодарю за сознательность, бойцы! Родина вас не забудет! — уверенно и твёрдо кивнул я. Ловя на себе взгляды тех, для кого слово «Родина» значило годаздо больше, чем почти для любого в моей прошлой жизни. К сожалению.

Погрузка прошла успешно. Грузовики упылили на восток, увозя всех, и сознательных, и «бессознательных». Пять первых, грузившихся отдельно, и впрямь увозили какие-то ящики и мешки, коробки и узлы. Автобус от избушки особистов, освободившийся от мачт антенн и проводов, уехал своим ходом. Не звучали больше из сарайки призывы к «Волге» ответить «Днепру». И очень тяжко было смотреть на лица и в глаза деревенских, что смотрели над плетнями за тем, как непобедимая Рабоче-Крестьянская Красная Армия спрямляла линию обороны.

Удивил перед погрузкой и отправкой грузовиков майор.

— С вашими пойдём, Василий Иванович, — сказал он, тяжело поднимаясь на крыльцо, откуда Петров, как капитан с мостика, наблюдал за погрузкой на подводы. Ожидая своей очереди — у него был приказ уходить с грузовиками.

Правая рука у военврача была в гипсе, обеспеивающем неподвижность повреждённых сухожилий: в кулак была вбинтована отёсанная на скорую руку топором плашка округлой формы, вроде некрупного яблока — так кисть фиксировалась нужным образом.

— А чего ж не со штабом? — удивился военврач второго ранга.

— Штаб по пути сопровождают и встретят. Наша боевая задача — обеспечить доставку всех раненых и персонала санитарного батальона. Такое абы кому не поручишь, Иваныч, — улыбнулся Зинченко.

— Это да, Борис Наумыч, — вздохнул Петров и в который раз с тоской посмотрел на здоровенную белую «банку» вместо своей правой кисти. В пальцах левой он крутил суровую нитку, снова и снова завязывая её в узел. Получалось уже лучше.

— Про Николина чего скажешь? Не подведёт?

— То же самое скажу, товарищ майор. Высокого класса хирург. Ума не приложу, где он так настропалился-поднаторел, но работает на загляденье. А в остальном — не был замечен. Моими, по крайней мере, — развёл руками он.

— И моими тоже, — выдохнул едва слышно Борис Наумович. — Контру эту, профессора поддельного, как выявил, а? И не побоялся же…

— Он хирург, говорю же. У них… у нас страхи другие. Своей ошибкой человека жизни лишить. Чтоб не от пули или осколка, не от врага, а от рук советского врача боец погиб. А больше мы, как ни пафосно звучит, особо ничего и не боимся…

— Он так же примерно сказал. Больше роты не дадут — дальше фронта не пошлют. Будто не первая это война у него…

— А у врачей, Борис Наумович, каждый день — война. И враг изо дня в день один и тот же, — вздохнул Петров.

— Данайтиса за Полтавой обратно развернули. Как умудрились эти твари перехватить донесение — ума не приложу. Такое ощущение, что их радиоперехват вообще все наши шифры знает, — потёр красные глаза майор. Зная, что Василий Иванович, каким бы общительным он не был, не продаст. — Ведь день-два всего-то зазор и был, а успели немцы сунуться. И если бы не сержант этот — и штаб дивизии подорвали бы, и Привалова зарезали. А он хоть и немного, но очень важного успел рассказать. Видать, верно говорят бойцы — как сам Никола Угодник Николину доктору помогает. Знать бы — надолго ли…

Два красных командира, особист и военврач, молча смотрели, как в предутренних сумерках сновали муравьями от амбаров и от госпиталя красноармейцы, здоровые и легкораненые, помогая друг другу. Обеспечивая выполнение боевой задачи: увести медсанбат от прифронтовой полосы, дальше в тыл. Думая о том, сколько ещё времени придётся отступать, оставляя за спинами могилы товарищей. И вот таких, ясноглазых детишек и стариков, что смотрели над плетнями вслед. Молча. Без надежды.

Глава 23

«Мы долго молча отступали»

Когда маршрут вместо севера свернул на юг, я понял не сразу. Если постоянно перебегаешь от одной телеги к другой, откуда тревожно машет или уже кричит Галя, Маруся, Ганна или Катя, не до того, чтобы вдумчиво следить за азимутом. Следили за ранеными, некоторые из которых надумали выбрать неудачное время для того, чтобы подкинуть нам работёнки. Слишком уж много было её и так.

Кстати, давно заметил: когда окружающий тебя ад называешь просто работой, убеждая в этом всех, кто рядом — получается лучше. Нет, ясно, что сестрички плакали ночами, что от фельдшеров могло с утра попахивать, что красные глаза выдавали не только бессонные ночи дежурств. Но какая-то иллюзия спокойствия появлялась. И иногда она одна была тем самым, что удерживало раненых с этой стороны земли. Внимательные и сосредоточенные медсёстры, устало-равнодушные врачи, измотанные санитары — обычная работа обычного госпиталя. Пусть даже он и пробирался перелесками прочь от кипящего Днепра, прочь от фашистской лавины.

— На третьей телеге у Степанчука швы разошлись, дёрнулся неловко, а Григорий Андреич у седьмой сейчас, обрабатывает Шайхутдинова, — крикнула пробегавшая мимо Галя.

И мы с Оксаной поспешили к третьей.

Степанчук, здоровенный детина, годами крепко за тридцать, ругался так, что даже лошадь опасливо озиралась на явно знакомые слова.

— А ну цыц, боец! — с ходу рявкнула на него товарищ военфельдшер. — Чего разорался, твою-то за ногу мать? Вишь — скотину напугал! А ну как понесёт? Тебя ещё сильнее растрясёт тогда!

Лысый здоровяк с шелушащимся носом и слезящимися голубыми глазами притих.

— Так-то лучше. Тут вон и девчата кругом бегают, помимо кобыл, — подключился и я, осматривая его бок. Осколки оттуда мы вытянули все, труху, оставшуюся вместо двух рёбер, пришлось удалить, и шов получился большим.

— Трясёт, падла, товарищ сержант, — виновато прогудел он.

— Ну так едем, потому и трясёт, — простая логика, простая констатация фактов в таких случаях лучше всего. Вон, уже кивает, хоть и морщится. Ему бы постельный режим… Да всем бы нам.