Товарищ военврач. Дилогия (СИ), стр. 34

Я видел, как двинулся стоявший рядом Пал Палыч, как дёргалась жилка на виске Загорского, но тот оцепенел настолько, что даже потереть её не решался. Хотя, любое резкое движение каждого из нас наверняка могло бы стать последним. Писк в голове будто усилился, словно сверло сумасшедшего стоматолога провалилось в канал зуба и теперь визжало прямо в черепе, вгрызаясь в затылок. А потом навалилась тишина, в которой отчётливо слышался грохот моего пульса. И спокойная немецкая речь, которую память с пятого на десятое, но понимала.

— Санитарный конвой?

— Так точно, герр гауптштурмфюрер!

В голосе немца не было ничего, ни сомнения, ни иронии. Ни даже намёка надежды на то, что жить нам осталось ещё хоть сколько-нибудь. И это понимание близкой смерти, против которой не помогут ни знания, ни навыки, никакие лекарства, предсказуемо разозлило. Врачи считают смерть личным врагом, вечным и непобедимым противником, но понимание того, что она всё равно возьмёт верх, не мешает им изо дня в день вставать к столу, садиться в «скорую», входить в кабинет. Победит. Но не сейчас. Не в мою смену.

Рука вытянула из нагрудного кармана тот самый листок из блокнота покойного Фрица, на котором криво, дрожащей рукой было написано: «Typhus». Тиф. И нарисован череп с костями, слабо похожий на тот, что был на фуражках фашистов, но вполне узнаваемый. Главным было то, что внизу стоял штамп: оттиск с тремя строчками готических букв: имя, фамилия, звание и номер полевой почты. Это был документ, а документ — это порядок, которому немцы всегда придавали значение. Орднунг, мать его. И это был наш шанс, неверный, призрачный, сумасшедший, как и весь этот поход по вражьим тылам. Который было бы невероятно обидно прервать здесь и сейчас, на берегу Днепра, за которым наши.

Я толкнул локтём Загорского и показал ему листок. Брови его взлетели, а жилка на виске унялась, как по волшебству. Из-за спины заглядывала Оксана. Но военфельдшер и военврач смотрели не на листочек с черепом и костями, а на мои пальцы, державшие его твёрдо. Не дрожа. Жаль, уверенности в том, что голос не подведёт, не было, а тренироваться сейчас было вообще не ко времени и не к месту. Поэтому я указал Петру Семёновичу глазами на Санину спину и немца за ней, а, повернувшись чуть к Оксане, закатил глаза и сжал себе горло, будто при удушье.

— Бевег дих нихт! — резанул по ушам окрик справа, и ствол автоматчика уставился точно на меня. Запрет на движение я тоже понял. И только сейчас порадовался тому, что слух вернулся так вовремя.

— Хер официр! Гефар! Тифус! — звенящим голосом выкрикнул Загорский, выходя из строя. Делая вид, что на дула карабинов и автоматов не смотрел вовсе. Дошёл до Сани, по-деревянному переставляя ноги, и протянул ему листок. Тот едва пробежал глазами и тут же передал немцу.

В это время Оксана, вышедшая вперёд из-за спины Сироткина, хрипло вскрикнула, вскинув руки, царапая шею. Правой рукой вцепилась в кофту, будто та душила её, пережимая горло, и рванула, сильно, от души. Заваливаясь в пыль, навзничь. На упавшую женщину уставились все — от гауптштурмфюрера до последнего из фланговых. Задравшаяся до середины белого бедра юбка, беспомощная поза, кофта, разорванная до пупа так, что грудь вывалилась наружу.

Треснул выстрел, странный, долгий, будто дробный, сдвоенный-строенный из нескольких, что-то свистнуло, кто-то захрипел. Этот звук я тоже узнал — при трахеостомии такие бывают, когда рассекаешь гортань, и воздух врывается в лёгкие сквозь разрез, иногда вместе с кровью. Только тут, судя по звуку, гортань рассекли неверно, с нарушением. И не только гортань. И не одну.

— Бегом! — от немецкого фельдфебеля с лицом английского киношного детектива рык команды на русском звучал неожиданно, но, наверное, только для меня. Бойцы подхватились, рассыпаясь, как горох из треснувшего стручка.

Через миг периметр держали уже не эсэсовцы, а наши. А эсэсовцев больше не было.

Слитный выстрел, показавшийся мне странным, оказался залпом. Пять пуль оборвали жизни фланговых и того, кто стоял у капота одной из машин. Лобовое стекло которой разлетелось, как и его голова. Ножи Горбатюка и Тимофеева воткнулись в тех, кто стоял по бокам от гауптштурмфюрера. Которого зарезал Саня, вогнав лезвие под подбородок прямо в мозг. Я видел раны, с такими не живут совершенно точно. Броски разведчиков вогнали немецкие ножи в немецкие шеи по самую крестовину. Острия скользнули по позвонкам и ушли в стороны, разворотив трахею, пищевод и сонную артерию. Будь они пошире и потяжелее — отмахнули бы арийские головы вовсе.

Одного из фланговых дорезал Палыч, спокойно и деловито. Вряд ли «своего», про то, как он стрелял, в дивизии легенды ходили. Старый охотник был из тех, кто, как говорится, комару на лету отстреливал всё, что нарушало аэродинамику.

Горбатюк принимал из рук Сани какие-то документы, частично залитые кровью — тот вытащил их из кителя старшего эсэсовца, пока тот был ещё жив. Складка между бровей Степана Марковича была видна мне даже отсюда, с семи или восьми шагов. Я обернулся на девчат. Маруся и Света с одинаковым отвращением на лицах стирали кровь, одна с другой, как дети в садике — радистка с медсестры, медсестра с радистки. Рядом принимала от Сироткина, Петро и рыжего Толика булавки Оксана, пытаясь сколоть ими запахнутую истерзанную кофту. Ойкая, когда колола себя. Пал Палыч присел рядом, отобрал инвентарь и начал «чинить» одежду сам. Пальцы его не дрожали, в отличие от Оксаниных. Я поднял ладони перед собой. И выдохнул с невозможным облегчением — они тоже не тряслись больше.

— Сержант, отставить «ладушки»! Ко мне! — голос капитана заставил опустить руки и начать выполнять команду «Бегом!», но улыбку с лица не стёр.

— Чего щеришься? Уши разложило? Поздравляю. Глянь-ка. Шпрехаешь же по-ихнему? — отрывистые хриплые фразы выдавали напряжение. Вполне логичное для командира Красной Армии на территории противника, в окружении такой толпы стоявшего над трупами восьмерых фашистов. У одного из которых была на валявшейся в пыли фуражке кокарда в форме черепа, а у остальных — нашивки с мечом.

Я вгляделся в бумаги. И остолбенел.

Бригаденфюрер СС Рихард Херрман приказывал командирам разведывательных и охранных подразделений первой пехотной бригады СС принять все необходимые меры для задержания и уничтожения санитарного конвоя, под видом которого по захваченной территории прорываются к своим деморализованные остатки уничтоженных героическими солдатами Вермахта частей противника. Было описание Ганомага, вплоть до вмятин на бронепластинах, и Сани, бравого унтер-офицера, говорившего с акцентом жителя Нижней Саксонии.

— Подробно, — задумавшись, проговорил я, и вздрогнул от хлопка по спине.

— Не ори! Не до конца, видать, отпустило, перехвалил. Шёпотом говори пока, — прохрипел Горбатюк.

— А чего тут говорить, товарищ капитан? Приехали мы. Приплыли даже, я бы сказал. Надо бросать броневик и двигать к берегу. И переправляться уже сегодня, — прошептал я.

— Логично мыслишь, сержант. А на чём мы всю эту ораву потянем на тот берег? — он тоже перешёл на шёпот. Хотя, скорее на шипение.

— Как и хотели, на плотах. Только… — в памяти вдруг вспыхнула картинка, где мы пацанами купались на пруду в деревне. И какое у нас было счастье, когда Серёга спёр где-то камеру от грузовика. — Надо разбортировать колёса. Все камеры взять с собой, и насосы. Они усилят плавучесть плотов!

— Плавучесть… Зараза, чего ни спроси — на всё ответ у него, Гаврила! — с каким-то злым восхищением повернулся он к подбегавшему от машин Тимофееву.

— И на это? — явно не разделяя нашего настроения, спросил старшина.

И мы уткнулись в карту, которую он принёс.

Радостного было мало. Ничего, говоря предельно откровенно, радостного не было. Кружки и стрелки на карте, гораздо более чёткой и детальной, чем наша, отмечали продвижения фашистов. И отступление наших. По всему фронту.

Правый берег весь был под немцами. Кое-где попадались очаги красного, но их можно было пересчитать по пальцам. Одной руки. Севернее Днепр уже был пересечён фашистами, были пометки о высадке на левый берег и южнее. Обилие частей гитлеровцев угнетало.