"Фантастика 2026-131". Компиляция. Книги 1-26 (СИ), стр. 798

— Кажется, понимаю… Но зачем вам делать это самому? Ведь можно назначить комиссию. Вон даже Владимир Иванович… господин Пестель периодически принимал в Симферополе столичные проверки.

— Орлов верно сказал — на два-три года менять голову Морского министерства не имеет смысла. И не ко времени это в связи с той же холерой. И еще есть кое-что… не хочу углубляться в это, но уверен — все было бы «оставлено без внимания по высочайшему повелению». Проверка будет назначена лишь в том случае, если речь пойдет о чем-то гораздо более важном для отца, нежели растраты и воровство, — грустно улыбнулся Константин, блуждая взглядом по водам Невы, отражающим летнее небо. Вода... стихия, бесконечно притягательная для него — взгляда не оторвать.

— Печально это, Виктор Арсеньевич, но речь идет о недостойном и даже бесчестном поступке члена правящей фамилии… или пускай даже сына помазанника божьего — посмел голословно обвинить и незаслуженно оскорбить старшего по возрасту и званию. А только Меншиков не знает императора, как знаю его я… и сейчас, вероятно, празднует свой щелчок по носу. Но дело в том… что мне по факту рождения не то, что не положено — невозможно быть недостойным и бесчестным, а значит в нашем конфликте таковым будет объявлен он. Чтобы иметь законное право сделать это, Морское министерство вывернут наизнанку и нарушения обязательно найдут, а я… я сожалею!

— О чем? — даже приостановился Ахтырцев.

— О том, что вынуждаю своими действиями отца и еще… что пришлось прибегнуть к околичностям и хитрости. Мне не по душе это — сам себе был смешон. Предпочел бы мето ду, прописанную законом. Но если иначе — никак, а я просто не мог! — тихо прорычал Великий князь, все же сдерживая эмоции: — Не могу спустить такую наглость. Взорвусь изнутри, сожрет!

— Согласен, — осторожно заключил Ахтырцев, — подобное непростительно. А место главы министерства? Как вы полагаете — кто будет назначен?

— Первый заместитель скорее всего. Воровать побоится какое-то время, — пожал плечами Костя, остывая. Золотой эполет на его плече вспыхнул на мгновение, отражая солнце, — хотелось бы Лазарева — лучше него я не знаю, но это вряд ли — здоровьем слаб наш Михаил Петрович.

— Почему вы думаете, Константин Николаевич, что ваш конфликт с министром станет всеобщим достоянием? В его интересах замолчать все это, я так понимаю?

— И вы правы. Но молчать он не станет — разговоры о нечистоплотности Меншикова уже идут и очень упорно, так что в его интересах обелить себя, осторожно выставив меня недоумком. Сейчас поди уже и жалуется… — усмехнулся Костя, — а мы с вами завтра убываем в Петергоф, Виктор Арсеньевич. Пора завершить ситуацию — покаяться отцу, посыпать голову пеплом.

— В этом вы будете честны?

— Более чем, — согласился Костя, — благодарю за понимание. В Инженерный тогда? Мне отоспаться бы — две ночи почти без сна…

Он выспался, как и хотел. Получилось. Неимоверное, почти нечеловеческое напряжение с которым жил эти дни — гулял по городу, ел, шутил… и вместе с тем наблюдал, соображал, мозговал, прокручивал в голове разные способы и варианты… сейчас оно отпустило. Отдых нужен был, потому что впереди еще черт знает сколько всего! Сделан всего один шаг, а впереди их сотни, если не тысячи. И не обязательно это будет везение, как сегодня — Меншиков повел себя в точности, как он и предполагал. Или не везение, а все-таки точный расчет? Неважно сейчас… отключиться на время от любой действительности, отдохнуть от всего разом было необходимостью. И Костя проспал полдня, вечер и ночь. Вставал только по нужде.

Ахтырцев в это время изучал научные прорывы и свершения кадетов и преподавателей Высшей инженерной школы — настоящего плацдарма не только военной, но физической и технической наук.

С немедленной поездкой в Петергоф не сложилось — следующим утром в дверь «представительской» комнаты коротко стукнули и, не дожидаясь ответа, порог ее переступил отец.

— Папа … ты здесь? Но, как? — растерянно протянул сын, пытаясь пристроить куда-нибудь и уронив на пол полотенце, которым промокал волосы. Шагнул к отцу, будто не веря глазам.

А тот широко улыбнулся, услышав это детское «папа» и раскрыл объятья навстречу — очень высокий и очень значительный в военном мундире, бесконечно родной сейчас.

— А где еще искать тебя, как не у Ломновского? Соскучился, Костя… но как же ты смердишь табаком! — крепко обнял император сына и сразу отстранился, заглядывая ему в лицо: — Два дня уже ждем тебя, мама твоя в нетерпении. Блюда любимые твои готовятся ежедневно.

— Я рад, рад… а как же Саша, для него тогда каждый день ботвинья? — говорил Костя, невольно оттягивая тяжелый разговор.

— А он давно живет своим домом. Что с тобой, сын… и почему не сразу к нам? — беспокоился отец, всматриваясь в Костино лицо.

— Прости. Не стоит оттягивать неизбежное — я вынужден признаться тебе… — и вот прямо так — буквально стоя у порога, Костя выложил историю своего с Меншиковым конфликта.

Николай Павлович присел на край кровати и задумался…

— Деньги будут возвращены, не сомневайся. А были ли свидетели твоего разговора с министром?

— К сожалению. Люди в приемной — затруднюсь с именами и его адъютант, — не стал Костя уточнять, что сам не притворил крепко дверь.

Он обдумал каждую мелочь той встречи, просчитал, кажется, все возможное и реакцию отца в том числе. Конечно, тому хотелось бы замять… но уже не получится. Щеки Константина пылали от стыда за эту свою продуманность, коварство и нечестность по отношению к родному человеку. Он просто не оставил ему выбора — не как единомышленнику, но как противнику.

— Прекрати терзаться этим. Меншиков давно напрашивался, так и поделом… собирайся в Петергоф. Через пару часов заеду за тобой, пойдем водой, — сверив часы, Николай Павлович еще задержал долгий взгляд на смущенном лице сына, кивнул сам себе и покинул помещение.

А чуть позже они шли на императорской яхте через Финский залив к Петергофу. Звучали краткие команды шкипера, журчала вода и пахло свободой… морем пахло. Костя жадно вглядывался в паруса на горизонте, но — увы…

Ошалевший от последних впечатлений Ахтырцев был молчалив и немногословен, впрочем, как и всегда.

Стоя на носу яхты рядом с задумчивым отцом, Костя решился:

— Скажи… ранее принято было делать реверансы и мужские в том числе. Что, по-твоему, следует сказать или сделать в ответ? Вопрос не праздный, — кивнул он в ответ на вопросительный взгляд отца: — Пара дней, как перед грозой навстречу мне в сквере Инженерного замка вышел Павел Петрович. Дед… вышел и сделал тот самый реверанс — со шляпой в руке и нижайшим поклоном. А я потерялся… я стоял истуканом, забывая дышать, — старался Костя говорить спокойно и размеренно, — он был очень реален — дед. Я мгновенно узнал его… но ничего не сделал в ответ.

Николай Павлович выслушал его и так же спокойно и ровно ответил:

— А мне вот не пришлось. Ни разу не видел его, хотя искал этой встречи. Когда-то я любил его, Костя. Он был очень добр к нам, приветлив и играл с нами в солдатики. Мама не занималась нами вовсе. А с ним мы разыгрывали целые баталии… я безумно любил его! Мне пяти лет не было, когда его не стало. Все уже понимая, я переживал утрату глубоко в себе. Плакал ночами и безупречно держал лицо днем, иначе последовало бы наказание. Малейшее нарушение — и порка ружейным шомполом или линейкой по рукам… а однажды я лишился чувств, так сильно ударил меня о стену граф Ламсдорф. Малейшее желание мое немедленно получало запрет, вкусы и склонности принципиально не учитывались. Мы по струнке ходили, боясь не так вздохнуть! А теперь слушай внимательно… — поднял он указательный палец в белоснежной перчатке.

— Да? — насторожился сын.

— Это отец назначил его к нам воспитателем, предупредив: «Не сделайте из моих сыновей таких повес, как немецкие принцы». Я любил отца, но вот прошло время… он был поклонником всего немецкого, а я во всем стремлюсь к русскости. Он ежедневно ел сосиски и мясо, я же предпочитаю овощи. Он приветствовал семейные трапезы, но они всегда проходили в мертвом молчании, а я так не могу, порой и обед превращая в рабочее совещание. К чему это? У меня не хватало времени на вас и не было игр в солдатики. Но воспитателем для вас с Сашей я выбрал добрейшего Жуковского. А еще Литке, который возможно и докучал тебе морской выучкой и дисциплиной, но любил, как сына и постарался выучить всему, что умел сам. Опять же — к чему это я?