Наследница и Орк (ЛП), стр. 97
И когда Элла тяжело сглотнула, она почувствовала, как этот ловкий язык обхватил его золото, надвигая его на себя. Стягивая его вниз, а затем и вовсе выталкивая из неё, оставляя её пульсирующую влагу открытой, пустой, лишённой чего-то важного — но вместо этого перед ней предстало это зрелище: её порочная пара, его порочный язык, окольцованный её золотом, он облизывает губы с ослепительным, смертоносным намерением.
Он поднялся на ноги без предупреждения, быстро опустив ногу Эллы обратно на пол; его сильные руки нашли её лицо, когти широко растопырены. А затем этот прекрасный, скользкий язык скользнул между её губами, открывая для него её рот, проталкивая это золотое кольцо глубоко внутрь.
Оно было на вкус как она, он был на вкус как она, и его потрескивающие глаза, смотревшие в её глаза, говорили, вообще не произнося ни слова. Мне нравится находить моё золото внутри тебя, шептали они. Мне нравится знать, что ты всегда моя, даже когда играешь роль настоящей леди.
Он отстранился от неё, оставив только кольцо, и Элла переместила его на свой собственный язык, коснувшись им своих приоткрытых губ. Говоря в ответ: Да, Натт. Твоя. Навсегда.
Его горло судорожно дёрнулось, ресницы затрепетали, рука раскрылась на её щеке.
— Моя прекрасная, милая леди, — промурлыкал он, так гладко, так восхитительно. — Которой сначала связывают её пухлые соски, а затем она умоляет орка всунуть язык в её лоно. И которая теперь… — опасность вспыхнула, загорелась в его глазах, — …будет умолять об орочьем члене, чтобы он вытрахал её тугую маленькую задницу.
Элла едва не поперхнулась своим кольцом, её лицо вспыхнуло, и на мгновение она замерла, уставившись на него, пока этот образ — и эти слова — звенели в её мыслях. Грязный словарный запас Натта только расширился за последние месяцы, поскольку он прощупывал глубины её правды в поисках самых постыдных слов, какие она только знала, но он ведь не мог в самом деле… — на ней было новое платье, ей нужно было вернуться на вечеринку…
Но Натт поднёс единственный коготь к цепочке, соединявшей её обнажённые соски, и бесстыдно, целенаправленно дёрнул за неё.
— Настоящая, порядочная леди, — выдохнул он, приказывая, — которая будет умолять орка о жёстком, грубом трахе в задницу на своей изысканной вечеринке, пока держит кольцо лона своего орка во рту. Да?
Голод нарастал, колотился, разом сметая все протесты Эллы; она, раскрасневшаяся, кивнула, собралась с духом — а затем послушно отвернулась от него, слегка нагнувшись и прижав ладони к стене позади себя.
— Да, милорд, — прошептала она сквозь кольцо, всё ещё находившееся у неё во рту. — Я хочу, чтобы вы…
Натт уже снова задирал её юбки, обнажая её голый зад, притягивая её бёдра к себе. Раздвигая её для себя, обнажая всё с лёгкой, эффективной привычностью, и Элла дрожала, трепетала, слова застряли в горле, сдавленные…
Последовал лёгкий, целенаправленный шлепок по её заду, предупреждающее сжатие когтистой лапы на её коже. А затем ощущение, шокирующее, волнующее и пугающее: единственный когтистый палец медленно, нежно и смертоносно провёл вниз по её раздвинутой складочке.
— Настоящая леди, — промурлыкал Натт, — которая желает чего, девочка. Правду.
О боги, но Элла отчаянно кивнула, вытаскивая правду на поверхность. Она не была леди. Она притворялась. На самом же деле она была Эллой из клана Гриск, и всегда ею была. И она желала этого, так отчаянно, что это пожирало её заживо…
— Пожалуйста, милорд, — задохнулась она, подавшись голым задом назад, навстречу прикосновению его когтя. — Пожалуйста. Возьмите меня.
Горячее, ответное рычание Натта было самой правдой, как и внезапное, резкое ощущение этой твёрдой, скользкой, сужающейся головки члена, давящей прямо туда. Целующей её там со сладким, непристойным одобрением, в то время как Элла целовала в ответ: беспомощная, извивающаяся, бесстыдная. Зная, чего он хочет, даже если он об этом не говорил. Её голос. Её правда.
— Пожалуйста, — выдохнула она. — Пожалуйста, милорд. Мой муж. Мой Говорящий. Трахни меня своим огромным, великолепным орочьим членом.
Но Натт лишь удерживал её там, пойманную и извивающуюся на самом кончике, безмолвно требуя ещё большего, в то время как из его рта вырвался звук — наполовину смех, наполовину стон. И слишком поздно Элле пришло в голову, как она, должно быть, выглядит в этот момент: при полном параде, одетая в своё дорогое новое платье, но согнутая пополам в малой гостиной, с выставленным голым задом, целующая голый член орка, отчаянно пытающаяся принять его глубже.
Но в этот момент, в этой правде, не было никакого стыда. Было только желание выгнуться назад ещё сильнее, опустить собственную дрожащую руку, чтобы дёрнуть за обнажённое кольцо в соске, а затем изогнуться над округлостью своей талии, чувствуя, как жар одобряющих глаз Натта следует за каждым её движением. Правда. Она могла говорить правду.
— Пожалуйста, милорд, — выдохнула она; её голос был хриплым, голодным, сладким. — Пожалуйста, возьмите меня. Трахни меня. Наполни тугую маленькую задницу своей леди своим огромным орочьим членом и своим горячим, сочащимся орочьим семенем, на этой изысканной, нарядной вечеринке.
Повисла ещё одна секундная сдавленная тишина, Натт затаил дыхание в темноте — а затем одним мощным, заставляющим сердце замереть толчком он погрузился внутрь. Наполняя её собой: боль и удовольствие обрушились резко и ярко — а затем он замер там, удерживая её крепко, натянуто, в ловушке своей огромной, вторгающейся тяжести. Награждая её за её правду. Мне это понравилось, — говорило это. Ещё.
— Блядь, о боги, блядь, — уже лепетала Элла; всё её тело извивалось и искрило, руки царапали стену. — Блядь, Натт, о боги, пожалуйста…
Он знал, он всегда знал: он вытянулся медленно, плавно, почти нежно, пока они снова не соприкасались лишь для поцелуев, пробуя на вкус, дразня — а затем снова вонзился внутрь, до самого конца, так сильно, что Элла пошатнулась, прижавшись щекой к стене.
— Пожалуйста, — выдохнула она, — пожалуйста, пожалуйста…
Но он уже делал это: вытягивался, даря ей ещё один сладкий, грязный, непристойный поцелуй. Шёпот, ласка, обещание его терпеливой нежности к ней — всегда — а затем всё это разлетелось на куски, застреленное и растерзанное, когда он вбился в неё, снова, и снова, и снова. Их тела сталкивались со шлепком, его руки болезненно тащили её за бёдра, его шокирующее, раскалённое вторжение вспыхивало всё сильнее и ярче с каждым толчком, с каждым безмолвным выкрикнутым словом: моя, моя, моя, МОЯ…
Он взорвался резким, гортанным стоном; его тело дико пульсировало, заливая Эллу своим скользким, сочным жаром, пока она дрожала, извивалась и стонала, выпивая его. Всё ещё жаждя его, отчаянно желая большего, даже сейчас — и он знал, конечно же, он знал: его раскрытая ладонь легко, почти небрежно потянулась вперёд, чтобы потереть её спереди, один раз, второй. И тогда она закричала по-настоящему: всё ещё насаженная на массивный орочий член, в то время как удовольствие бушевало под её кожей, а другая огромная когтистая лапа Натта метнулась вверх, чтобы жёстко зажать её кричащий рот, приглушив звук внутри него.
— Глупая девочка, — прошептал он дрожащим голосом, но его другая рука обхватила её за талию, прижимая вплотную к своему теплу. И в смазанном сдвиге мощного движения он утащил их обоих назад, на ближайший диван: он сидел, а Элла распласталась на нём, всё ещё глубоко насаженная ему на колени.
Шок Эллы всё ещё кружился, всё ещё не до конца утихнув, но Натт был везде: позади неё и внутри неё, его сильные руки крепко и плотно обхватили её.
— Ах, это было хорошо, — прошептал он, мягко целуя её в шею и глубоко вдыхая. — Я не причинил тебе вреда, девочка, не так ли?
Он принюхивался к ней, Элла знала, искал его, но ничего не нашёл бы, потому что она вся была сплошной жидкой, ленивой истомой, полной только удовлетворения и затяжного удовольствия.